Неделю я наслаждался тишиной и покоем, таким абсолютным покоем, что казалось, его можно осязать. Затем раздался телефонный звонок из Фолкерка. Звонил полицейский инспектор-пресвитерианец, говорил он очень красноречиво несмотря на акцент и очень сурово. Молодой человек по фамилии Страйлер задержан при попытке украсть велосипед. Он дал нам ваше имя и адрес, сэр. В настоящий момент он находится под замком. Утром он предстанет перед магистратом. Никаких вещей и денег при нем нет. Он говорит, что его ограбили, отняли все: деньги, рюкзак, даже бритву, судя по его виду. Завтра его отпустят, сделав предупреждение, похоже, что это его первое правонарушение, к тому же он невежественный иностранец.
Но что вы собираетесь с ним делать, сэр? Я сказал, что вышлю телеграфом деньги на обратный билет в Лондон, а до той поры держите его взаперти на хлебе и воде, больше ничего ему не давайте. Если начнет буянить, можете его побить. Буянить, да, слышите, уже. Я услышал приглушенные выкрики по-немецки и отдаленный стук кулаками в дверь. С удовольствием применим небольшое телесное наказание, сэр, пусть знает, что тут ему не нацистская Германия, тут Шотландия. Он дал мне адрес полицейского участка.
Я застонал всей утробой. Что мне с ним делать? Единственное что остается, это нарушить план Штрелера остаться в нацистской Австрии, где ему наплевать на будущее, он готов к самому худшему. Боже мой, никто из нас тогда по наивности не догадывался, что это наихудшее значило. Если Штрелера до сих пор не заковали в кандалы и не загнали в концлагерь, так лишь потому, что спешить им было некуда: хватало и простых, невыдающихся евреев, зачем же раньше времени оскорблять шведскую академию. Мне это представлялось единственным выходом: воссоединение отца с сыном на свободной почве, но подальше от Олбани. Что ж, придется взваливать на себя бремя по организации убежища для Штрелера. Среди утренней почты было письмо от некоего профессора Вальдхайма из университета штата Колорадо с приглашением прочесть цикл лекций и провести ряд семинаров, посвященных современному европейскому роману. Кто может сделать это лучше наиболее выдающегося современного европейского писателя? Я, пожалуй, напишу Вальдхайму. Организовать временное убежище для Штрелера в Британии будет несложно, хотя придется платить за него Reichsfluchtsteuer и все прочие поборы, да и представить себе, что в будущем ему придется печься о сыне, нелегко: пусть кто-нибудь разделит со мной это бремя. ПЕН-клуб должен помочь, да и британский издатель Штрелера.
Я пошел в издательство Уильяма Хайнеманна, где встретился с Чарли Эвансом. Он мне сообщил за рюмкой чуть теплого “амонтильядо”, что, разумеется Штрелер — весьма солидный автор, и Хайнеманн считает за высокую честь его присутствие в списке публикуемых авторов, но покупают его книги куда хуже, чем Уилли Моэма и Джека Пристли. Ему причитается всего около тридцати пяти фунтов гонорара. После этого я навестил очень дружелюбного секретаря ПЕН-клуба и он за рюмкой южноафриканского шерри (испанский шерри был объявлен вне закона, как оскверненный пролитой кровью республиканцев) сказал мне, как он восхищен трудами Штрелера и какая прекрасная идея вывезти его из этой ужасной фашистской Германии, Гитлер не лучше Франко, черт возьми их обоих, и что на следующем общем собрании ПЕН-клуба они обсудят, что можно сделать. Я вернулся в свою квартиру в Олбани с ясным осознанием того, что все придется делать мне одному.