— Какие-то люди идут через лес.
Я сразу проснулся. Он весьма любезно свернул мне самокрутку.
— Ради Бога, — сказал я, — помните, кто вы. Паспорт у вас в кармане?
— Это не поможет.
— Это непременно должно помочь. Двое англичан остановились в загородном доме Штрелера, сам Штрелер уехал. Нам неизвестно, куда именно. Все будет очень просто.
— Эти люди меня узнают. К сожалению, Браунталя с ними, похоже, нет. Я должен потребовать, чтобы мой арест произвел именно Браунталь. У меня все, точнее единственное, что может быть, для него готово.
Я закашлялся от табачного дыма, натягивая брюки; спал я в рубашке и исподнем. Я натянул башмаки на босые ноги, кашляя, сказал:
— Это должно сработать. Давайте условимся, что говорить с ними буду я. Говорил я вам, что следовало улететь еще несколько дней назад.
— Вы потеряли ощущение срочности.
— Это из-за вас. Мы оба сваляли дурака, черт побери. Но ничего, все обойдется.
Мы спустились вниз, в переднюю комнату и в окно увидели шестерых мужчин, с треском шагавших по стерне.
— Видите, — сказал Штрелер, — Браунталя нет. Я настаиваю на том, чтоб он присутствовал.
— Заткнитесь про Браунталя.
Среди шедших было двое дородных штатских в котелках и плащах, двое полицейских с револьверами, унтер-офицер и рядовой вермахта с винтовками.
— СС среди них нет.
— Кажется тот, с руками в карманах, мне знаком. Я его видел в гестапо, когда улаживал дела бедного Хайнца. Он меня знает. Verflucht, Scheiss и так далее. Пойду-ка я открою им дверь. Может быть, они не откажутся от кофе.
Казалось, что эта небольшая компания была смущена, обнаружив, что дверь открыта, а мы со Штрелером сидим снаружи на утреннем холодке в ожидании. Как будто мы их пригласили на завтрак, а они опоздали. Штрелер вынул из жилетного кармана часы: 7:51. Люди в униформе построились по двое и остановились, ожидая, когда подойдут штатские.
— Заходите, — сказал Штрелер. Разговор с этого момента шел по-немецки. К моему удивлению арестовывать пришли меня. Ни я, ни Штрелер не знали, что в прошлое воскресенье Британия и Франция объявили войну Германии. С тех пор прошла неделя. Война уже шла полным ходом. Обо всем этом мы узнали на кухне за утренним кофе. Весть об англичанине с фотоаппаратом медленно, но дошла до венской полиции. И теперь я оказался под арестом. Ну и Штрелер, разумеется, тоже. И полиции, и военным пришлось по вкусу явное доказательство нелояльности рейху, выразившееся в предоставлении убежища врагу-иностранцу с фотоаппаратом. Разумеется, его как еврея давно уже следовало отправить в трудовой лагерь, но теперь евреев массово свозили на грузовиках в гетто, а не вылавливали поодиночке, специально отряжая для этого людей в отдаленные сельские дома.
— Я думал, — сказал Штрелер, — что Брауншталя пришлют специально за мною.
— Послушайте, — обратился я по-немецки к Штрелеру, — мне чертовски обидно. Теперь у вас не будет времени закончить эту проклятую поэму.
Двое гестаповцев сидели на краю кухонного стола, прихлебывая хороший бразильский кофе. Унтер-офицер и рядовой взяли винтовки на изготовку, нацелившись в Штрелера и меня. Полицейские стояли по стойке “вольно”, не расстегивая кобуры. Старший гестаповец, тот, который был знаком Штрелеру и узнал его, попытался изобразить гневную патриотическую тираду. Допив кофе, он прорычал:
— Жидовское дерьмо, только этим ублюдкам во всем рейхе достается настоящий кофе, а всем нам приходится пить желудевую бурду.
— Это потому, — мягко заметил Штрелер, — что вам пушки важнее. А иметь и пушки, и настоящий кофе очевидно не получается. А мне пушки не нужны, поэтому я имею право на настоящий кофе. А вам следовало бы засунуть два пальца в рот и выблевать его как антипатриотический яд.
— Грязное жидовское дерьмо, — сказал старший гестаповец, — заткни свое грязное хайло, пока мы тебе его не заткнули.
Он был весьма заурядного вида человечек с блестящей, как глазурованная булка, физиономией: необычно раннее утреннее бритье, вероятно, при плохом освещении оставило на его лице точки запекшейся крови. Его сотрудником был человек с серым лицом, вероятно язвенник; он морщился от горячего кофе, но, все-таки, допил его до капли. Оба остались в шляпах.
— Как вы полагаете, что со мной сделают? — спросил я.
— Расстреляют как шпиона вместе с этим жидовским отродьем. И вообще, английским свиньям не положено так хорошо говорить по-немецки.