Хорошего аппетита и непоколебимого здоровья. Подпираемое небоскребами послеполуденное солнце стояло здесь выше, чем в любом из городов Европы. Кипящее жизнью место. Пока я стоял у перехода в ожидании зеленого света, глядя, как огромные машины наполненные дешевым бензином несутся мимо в сторону Гудзона и Ист-Ривер, меня вдруг осенило вопросом: где мне теперь жить? Не в Англии, нет, никогда больше. С нею все покончено. Передо мной на гигантском подносе как роскошный десерт лежит весь мир, а я от него шарахаюсь. Мне пятьдесят пять, не совсем еще старик, можно еще поработать, но я чувствовал себя запуганным, пыльным неудачником, никем не любимым и никого не любящим. И теперь, когда я вошел в подъезд и сообщил консьержу в униформе, что пришел к миссис Кампанати, меня ударила дрожь.
— Миссис Кампер Нейти. Да, сэр. Десятый этаж. Номер один ноль пя-а-ать.
Я позвонил в дверь, дрожа пуще прежнего, дверь открыла черная женщина так и лучившаяся теплом.
— Дороти? — осторожно спросил я. — Дотти? Я — ее брат.
— Могли бы и не говорить этого, Кен. Очень рады вас видеть, очень рады. Войдите же.
Она была очень миловидной женщиной лет около сорока в ярко-красном шелковом платье, в котором белая женщина выглядела бы как бледная телятина. Волосы у нее были выпрямлены и нафабрены, образуя сложное сооружение из волн, коков и завитушек. Черный — это не цвет, всего лишь грубая политико-расистская абстракция, и поразительна была текстура ее кожи еще прежде, чем можно было сказать, какого она цвета; скорее даже текстура была неотделима от цвета, необыкновенно приятная для глаз и, наверняка, на ощупь: будто мед и атлас стали одним веществом, живым и, в тоже время, похожим на роскошную золотою скульптуру. Я подумал, что Ортенс следовало бы заняться живописью и посвятить всю жизнь наиболее точному изображению красоты этого создания. И тут в гостиной, которая была совсем не такой, какой я оставил ее перед войной, я увидел Ортенс.
Она была одета в простой бежевый костюм с юбкой до колен и длинным жакетом с рукавами по локоть, с вышитым поясом с длинной золотой пряжкой, накладными карманами, вышитым воротником и лацканами. Стройные ноги в нейлоновых бронзовых чулках. Я осмелился взглянуть ей в лицо. Левого глаза не было. Пустая глазница была прикрыта повязкой под цвет костюма; на голове медового цвета парик с локоном, упавшим на щеку. Я протянул ей руки, глаза мои наполнились слезами. Я обнял ее, рыдая, целуя ее холодные губы.
— Я вас оставлю вдвоем ненадолго, — сказала Дороти, — приготовлю вам чаю, настоящего английского, крепкого и горячего, минут через десять, хорошо?
Хорошо, хорошо. Ортенс слегка обняла меня. От нее слегка пахло пачули и сильно — джином.
— Я пытался вырваться к тебе с того момента, как получил письмо Энн. Все время пытался. Но меня не выпускали, ссылаясь на войну. Моя милая, самая дорогая девочка, что же они с тобой сделали?
— Что значит — они? Я ведь сама это сделала, не так ли? А ты, как всегда, распустил нюни, Кен Туми.
Она горячо обняла меня. Это был первый настоящий сексуальный импульс испытанный мной за долгие годы. Она взяла меня за руку и усадила на длинный диван с разбросанными на нем цветастыми подушками. Мы сидели, прижавшись друг к другу, я обнимал ее талию. Я рассеянным взглядом окинул ярко-зеленый ковер, мобили Калдера, лениво вертевшиеся под струей воздуха из кондиционера, ее собственные металлические скульптуры худых бесполых тел. Яркий свет манхэттенского дня освещал немолодую женщину лет за сорок, с едва заметно мило утолщившимся подбородком, с морщинками вокруг повязки, скрывающей глазницу. Она ранена, стареет, нуждается в защите, говорило все мое существо.
— А вот что они с тобою сделали? — спросила она. — Ты совсем поседел.
— От беспокойства за тебя. — Рассеяно оглядевшись, я увидел фотографии Джона в униформе, стоявшие в рамках на белом рояле, наверное Дороти играет на нем. Стук чашек на кухне. Бутылка джина “Бифитер” на стойке бара.
— Боже, у меня никого кроме тебя нет.
У меня вдруг появилось гнусное желание заглянуть под эту бежевую повязку, увидеть этот ужас, сморщенные веки, закрывающие пустую впадину. Железы мои исходили этим желанием. Евреи в печах Европы, трупы с истонченными конечностями, сбрасываемые бульдозером в ров, теперь это. Это все — вещи одного порядка, все они вызывают лишь бессильный гнев.