— О чем это ты?
— Да так, вспомнил Монте-Карло и двадцатые годы и великого импотента сексолога Хэвлока Эллиса. Он что-то такое говорил о происхождении гомосексуальности. А потом за соседним столиком в “Отель де Пари” говорил о пьесе Джона Форда, где описан инцест. Якобитских времен. Ты помнишь тот день? Это было, когда решалось твое замужество.
— Не помню.
— Да и незачем тебе это вспоминать. Я тогда беспокоился из-за своей гомосексуальности. Мы все хотели тогда быть как все. Да еще была церковь и бедная мать. А потом я открыл то, что мне казалось преодолением. В Малайе. Карло сказал, что я был призван любить Христа. Святая семейка. Том и вправду был святым, я не сомневаюсь в этом. Карло тебя считает ангелом.
— Почему это, о чем бы мы ни говорили, всегда встревает этот проклятый Карло?
— За что ты его ненавидишь?
— Он — вредитель.
— Он является таковым в роли князя церкви и громогласного глашатая ее разнообразных посланий? Приляг со мной. Когда мне было пятнадцать, а тебе — шесть, ты ведь всегда это делала.
— Тогда я была невинной.
— А теперь у тебя открылись глаза. Ой, прости, что за дурацкая, жестокая и неподходящая фраза.
— Ладно, ладно, ладно тебе. Дот вчера сказала, что мне следует держать глаза начеку, не помню уж по какому поводу. Она даже не заметила. Карло — вредитель, говорю тебе. Он стоит за невинность. Будь его воля, он бы положил шестилетнего ребенка в постель к сексуальному маньяку и поклялся бы что сексуальной мании не существует. Никто не смеет больше изображать невинность. Его церковь мне чужая.
— А какая же церковь твоя?
— Какая-нибудь способная объяснить, почему мы вынуждены страдать. Нет никакого торжествующего Христа. Христос никогда не воскресал из мертвых.
— Если так, то ты — не христианка. Воскресение из мертвых — краеугольный камень. Думается мне, что ты вычитала это у кого-то. Или услышала от кого-то.
— От Дот. Отец Дот был проповедником. Где-то в Джорджии. Один из старых фанатиков библии. Он и Дот напичкал библией. И ее младшего брата Ральфа, так что тот едва не свихнулся. Дот через всю эту религию прошла, не повредившись в уме. Очень скептично настроена по поводу пирожка на небесах. Она со мной согласна. Вернее, я с ней, я полагаю. Все дело в страдании.
— Дороти не производит впечатления страдалицы, — и тут я понял, что неправ. — Нет, за тебя она страдает.
— Я брошу пить, правда, брошу. Это лишь временно.
Именно так Дороти мне и сказала. — Она и о других вещах страдает. Кто, черт побери, может облегчить страдания в наши дни? И они ведь только начались, страдания-то. Немцы попытались уничтожить целую расу. А теперь найден способ сделать это куда быстрее, чем с помощью газовых печей. Кто же враг? Нет другого врага, кроме великого дрянного отца, до которого не доберешься. Ну да, Христос был его сыном. Можно с уверенностью сказать это хотя бы по тому, как он с ним обошелся. Земля обетованная за Иорданом. Отец Дот, когда ку-клукс-клановцы лупцевали его кнутами, верил в нее пуще прежнего. Если мы настрадаемся в полную меру, нам милостиво дозволят спокойно уснуть. Хоть это Христос смог выцарапать у своего отца.
— Ты говоришь несуразицы, дорогая.
— Куда меньшие, чем Карло. Страшно впасть в руки Бога живого. Или как это там говориться. А Карло здоровается с Богом за ручку. Невинное дитя, пытающееся играть с тигром. Пари могу держать, что я куда больше, чем Карло верю в то, что свершается у алтаря. Христа я понимаю, со стоном, но говорю, что я с ним. С изобретателем любви.
— Дороти посещает с тобой мессу?
— О нет, римская церковь для нее остается вавилонской блудницей. Она — баптистка в глубине души. Страдание и любовь. Всегда утешается страхом потери. Как и все мы, я думаю. Пойду-ка я к ней. Она тянет ко мне руки во сне и, если меня рядом нет, она плачет. Думает, что я ушла навсегда. Но я прихожу обратно, и снова все в порядке. Веришь ли, я встала, чтобы принять “алка-сельцер”. Изжога мучает после выпитого. И тут почувствовала угрызения совести и пошла навестить брата. В конце-то концов, у него во время обеда, похоже, случился сердечный приступ, а я пила себе и в ус не дула.
— Ты перед сном эту штуку снимаешь?
— Да. Дот целует ее куда лучше, чем ты. Ее это не пугает. Был же какой-то святой, лизавший язвы прокаженных. Любить можно кого угодно и как угодно. Бог — всего лишь большой профессор биологии. А Христос учил любви. — Помолчав, она спросила. — У тебя сейчас кто-нибудь есть?