— Я отказываюсь, дражайший Ральф, говорить вещи, которых нет, — сказал я. Это была фраза Свифта, которую мы оба любили. Ральф любил лошадей, видя в них благородство присущее, как он верил, его народу в его природной обители. Несколько лет тому назад я с удовольствием наблюдал, как он обучается мастерству верховой езды в школе возле Ситгеса. Он достиг умения в такой степени сливался с лошадью в единое целое, какого я не видел даже у профессиональных жокеев. Он называл лошадей гуигнгнмами и разговаривал с ними, издавая фырканье и ржание. Он даже смог использовать свои навыки наездника в голливудских вестернах, пока я работал над сценарием для мультипликационной версии “Пищи богов” по роману Г. Дж. Уэллса. Он в этих съемках играл предводителя воинственной кавалькады, хотя крупным планом его и не снимали из-за неподходящего цвета кожи. У гуигнгнмов, как вы помните, в языке не было слова “ложь”.
— Это о том, что важно, — сказал Ральф. — Ну и что же, что стихи хромые и ритм кособокий и это, как ты говоришь, вторично?
Дрожь в его голосе передавалась всему телу, лежавшему на постели, наверное, через пружины матраса. Речь его была столь же пронзительной, сколь пение его сестры. Наверное, ничто не звучит прекраснее в Северной Америке, чем речь образованного чернокожего.
— Нет, дражайший Ральф, нет и еще раз нет. Если хочешь писать памфлет с жестокой полемикой, пиши пожалуйста. Поведай миру о страданиях американского негра, но не пытайся называть это искусством. Потому что у тебя ничего не получится, знаешь ли.
— Слово “негр” нам не нравится. Мы предпочитаем слово “черный”.
— Кому это — нам?
— Черным.
— То есть, потомкам западно-африканских рабов, которые теперь являются полноправными гражданами Соединенных Штатов, но сильно озабочены продолжающимися несправедливостями. Есть ведь и другие черные люди, знаешь ли. — Мне на мгновение вспомнилась улыбка чародея с фиолетовой кожей, и я содрогнулся. — Тамилы, например, черт возьми. Все что я хочу сказать о твоих стихах, дорогой Ральф, это то, что пытаясь совместить искусство с пропагандой, ты потерпел неудачу на обоих поприщах. И я сомневаюсь в том, что искусство поэзии годится для выражения чувств какой-либо группы. Я хочу сказать, что цвет кожи Отелло, на самом деле, не имеет значения. Ревность имеет. Был в той школе один лишь белый мальчик, его сделали ревнивым полицейским-ирландцем по фамилии О'Тэллоу. И-А-го был китаец, Дездемону играла тамилка, черная как пиковый туз, а Майкл Кассио был евразийцем. Ничего, получилось.
— Ах, к черту, — сказал Ральф, — мне кажется, что это здорово. Пошлю-ка я это в “Вакати” (“Вакати” — на суахили “Время” был литературным журналом, черным в буквальном смысле слова журналом, текст в нем был набран белыми буквами на черном фоне, как негатив, финансировался он частично компанией “Тайм-Лайф”).
— Я не сомневаюсь, что они это опубликуют, — сказал я, — но оно от этого лучше не станет. И еще. Твоя вновь обретенная черная воинственность призвана заменить прежнюю воинственность, связанную с сексуальным влечением, свойственным нам обоим, или ты собираешься найти способ совместить два совершенно разных вида недовольства? Я хочу спросить: допустим, что черные стали править Соединенными Штатами Америки вместо белых, улучшит ли это положение белых гомосексуалистов автоматически?
— Меньшинства, — нахмурившись, ответил Ральф, — договорятся друг с другом.
— Ну, тебе, наверное, следует выразить это заявление в форме поэтических символов, верно? Хотя у тебя ничего и не выйдет. И ты это знаешь. Я собираюсь встать и позвонить, чтобы принесли завтрак, а потом принять душ. Чего бы хотел на завтрак? Что-нибудь сугубо черное: овсянку грубого помола, требуху и арбуз?
— Я испорчен культурой белых. Хочу стейк, не слишком прожаренный, и глазунью из двух яиц. Послушай, вот это должно быть хорошо: