Я стал довольно непринужденно говорить о том, что беллетристика есть скорее ремесло, чем искусство. Политическая вовлеченность? Социальная вовлеченность? Я помню, как эти слова были произнесены в присутствии Эрнеста Хемингуэя, когда я остановился у него в ветхом домике, расположенном в его имении в душных джунглях Ки-Уэст. Он тогда сказал со свойственной ему прямолинейностью, что единственный вид вовлеченности, о которой следует беспокоиться автору, это вовлеченность зада его штанов в сиденье стула. Томас Манн, когда жил в Голливуде, сказал, что писатель по сути своей есть человек, пишущий слова, не будучи уверенным в их смысле. Все что писатель пишет есть аллегория чего-то иного, а уж работа критиков состоит в том, чтобы спорить о том, чем же именно является это иное. Те из вас, кто мечтают стать писателями-романистами, пусть, пожалуйста, запомнят, что механика ремесла важнее охоты за высшими истинами и важнее стремления изменить этот мир. Если ваш труд и изменит мир, то не по причине того, что вам этого хотелось. Что же касается истины, Понтий Пилат задал очень хороший вопрос, пусть и в неподходящее время в неподобающем месте. Припоминаю, что нечто подобное говорил нынешний архиепископ Милана, кажется, это было в Чикаго. Я свободно бросался именами и каламбурами собственного изобретения, желая напомнить своим слушателям, что писатель является, прежде всего, грешным и несовершенным человеком. Т. С. Элиот держал куски сыра в ящиках своего письменного стола в издательстве “Фабер и Фабер” на Расселл-сквер. Г. Дж. Уэллс страдал сатириазом. Джеймс Джойс называл определенный сорт белого вина мочой эрцгерцогини. Я болтал до тех пор пока часы на башне не заиграли несколько грустно “Янки дудл” и не пробили пять часов. Какие будут вопросы?
— Что этот тип Пончо какой-то, сказал про истину? — спросила высокая девушка с курчавыми рыжими волосами, сидевшая в одном из передних рядов.
— Господи, — удивился я, — вы что же Нового Завета не знаете?
— Нового чего?
— Ладно, бог с ним. Объясните ей, кто-нибудь. — После короткой паузы кто-то ей объяснил. Юноша, по виду меланезиец, встал и сказал:
— Я с вами не согласен, сэр. Я имею в виду то место, где вы сказали, что писатель сам не знает, что он пишет. Я хочу сказать, что важные авторы говорят важные вещи и знают, что это важно, иначе они не писали бы о них. Как Год Мэннинг.
— Как кто?
В средних рядах справа пронесся ропот удивления и гнева по поводу моего невежества. Несколько юных голосов повторили имя.
Толстая бледная девушка в несуразном фиолетовом наряде встала, чтобы просветить меня:
— Он написал “Позовите меня и я отвечу”. Годфри Мэннинг. Для краткости его все называют Год.
— Понятно, — озадаченно ответил я, — богослов, как я понял. Специальность явствует из имени. Боюсь, что богословие — не моя область.
— Путь истинный является областью всех, — возразила девушка. — Я ваших книг не читала, но вы произвели на меня впечатление человека, я бы сказала, легкомысленного.
— Вероятно, это от того, — с раздраженной улыбкой ответил я, — что я, ну, староват, что ли. Серьезность я оставляю юным.
— Это, — заметила он, — очень легкомысленное высказывание.
— Давайте сосредоточимся на романе, — справедливо заметил председательствующий. Один из преподавателей встал, сверкая очками в электрическом свете, и спросил:
— Есть ли у вас какая-либо информация о конечной судьбе Якоба Штрелера?
— Штрелер, — ответил я, — разделил судьбы миллионов убитых евреев. Я видел, как его арестовывали и не сомневаюсь, что в конце концов он погиб в газовой камере. При аресте он держался очень хорошо, был даже весел. Он знал, что его литературный труд завершен. Он знал, что он переживет нацистских палачей. — Я почувствовал, как во мне подымается мрачное веселье. — Я пытался вывести Штрелера из рейха контрабандой. Но он не хотел этого. Мы оба оказались отрезанными от новостей большого мира и ужасных событий, происходивших в то время, и не знали, что началась война в тот момент, когда силы нацистского государства пришли арестовывать Штрелера как еврея, а меня — как представителя враждебной Британии. Чтобы выбраться из рейха, мне пришлось выступить по нацистскому радио. Ничего антипатриотического я при этом не сказал. Ваш поэт-резидент, мой старый приятель Валентин Ригли представил мой разумный поступок в британской прессе как предательский. Я рад, что сейчас мне предоставилась возможность предложить ему отказаться от его пагубных и недружественных оскорблений и взять свои слова назад.