— Ой, дорогие мои, — засюсюкал он, — мы сегодня никак не успеваем. Даже горшки вынести не успели, а у нас полон дом спаниелей.
Такие эфебы как он в городе встречались не столь часто. Большинство жителей на улицах были грубоватыми мускулистыми субъектами, наряженными в ковбоев. Я оставил свои чемоданы, и мы пошли в бар выпить коктейль. Бармен был черным крепким малым с обворожительными манерами.
— Видели бы вы, какого он у него размера, дорогой мой, — прошептал мне на ухо Джеффри. — На него можно уложить в ряд четвертьдолларовых монет на десять долларов, а уж как засадит его, это одно слово, землетрясение.
— Ну, ситуация вам известна, — сказал Лабрик. — При нынешних законах фильм в широкий прокат не пустят. Закон изменится, уже меняется поскольку меняется мораль, предшествующая закону. Думаю, лет через семь у нас будет снисходительное общество.
Такого выражения я прежде не слышал.
— Красиво излагает, — заметил Джеффри, придвинувшись ко мне совсем вплотную, — как настоящий шоннари.
— Как кто?
— Шоннари. Ну не могу же я сказать вслух х…
Он изобразил комический ужас, как будто вдруг обнаружил, что у него расстегнута ширинка. Весьма забавный молодой человек, одежда на нем — пародия на британский стиль: темный шерстяной костюм, сорочка с жестким воротничком, синий галстук с золотыми фаллоподобными фигурами. Он еще не успел располнеть, но уже начал лысеть, волосы у него были цвета рыжей сапожной ваксы.
— Я не совсем понял вас, — обратился я к Лабрику. — Я хочу спросить, почему фильм не выпустят в прокат. В жизни и смерти Сократа не было ничего, что подлежит запрету.
— Ах, — сказал Джеффри, — дело ведь в том, как Сидни это изобразил. Он ведь сделал акцент на любви, верно, Сидни?
— История несправедлива к Сократу, — ответил Лабрик. — Также, как и к Христу, вероятно. Слишком часто историю писали гетеросексуалы.
— Я так понял, что Вэл Ригли написал сценарий, — сказал я. — Теперь мне понятна связь. Между Сократом и Христом, я хотел сказать. А вот позвольте спросить, продал ли я вам право на экранизацию этой книги?
— От книги в фильме мало что осталось. Мы вынуждены были купить книгу, чтобы потрафить спонсорам. Я им говорил, что речь идет о общем деле. Но нет, они настаивали на том, чтобы я купил книгу.
Джеффри поглядел на меня как директор школы на ученика, поразившего его своим эгоизмом.
— Но дорогой мой, — сказал он, — мы ведь вас считаем великим открывателем ширинок. Никто из нас никогда не забудет вашей бесстрашной декларации.
— Все что я хочу сказать, это то, что моя книга — о Сократе-философе. Педерастия в ней едва упоминается.
— Вы написали эту книгу давно, — ответил Лабрик. — Да и вообще, не судите, пока не видели фильма. И помните, что вы на нем тоже заработаете. Фильм будет демонстрироваться в частном показе очень широко. Под частным просмотром я имею в виду полноразмерные кинотеатры снятые частными клубами. А когда наступит снисходительная эра, его все признают как важную веху.
— Вэл Ригли, — сказал Джеффри, — как я понял, был вашим, ах, ах, ах, — заахал он на манер Генри Джеймса, — приятелем.
— Во время первой мировой войны, — ответил я. — Да и книга написана почти тогда же. А он здесь?
— Почти, — ответил Джеффри. — Он очень, о-очень, — протянул он на манер Ноэла Кауэрда, — стар.
— Моложе меня.
— Ах, но время потрепало его куда больше, дорогой мой. А вас оно прямо-таки обласкало. Но он выглядит очень почтенно и достойно в своем облачении.
— О Господи, он что, стал автокефальным архиепископом?
— Вы его увидите сегодня вечером, если придете. Мы со всей сердечностью приглашаем вас стать свидетелем обряда святой матримонии, вернее сказать патримонии. И море шампанского потом. Уильям и Ивлин уже умащены или подкованы? Умащены тоже.
— Давайте поедим, — предложил Лабрик.
LXXIV
Итак, вечером меня повели на бракосочетание двух молодых людей в церкви Иоанна, Любимого Ученика. Там, кажется, служили два или три автокефальных архиепископа, но Вэл Ригли был самым старшим, самым причудливым и властным. Мне интересна была сама форма церемонии, во время которой Уильяма спросили, клянется ли он перед Богом взять в законные мужья Ивлина, а затем Ивлина тоже спросили, готов ли он взять в мужья Уильяма. Оба бодрыми ковбойскими голосами ответили: “Готовы”. Все присутствующие в церкви, буквально утопающей в лилиях, были очень нарядно одеты, а самые сентиментальные даже лили слезы. Орган играл “Обещай мне” и почему-то, “Лунный свет” Дебюсси. Меня от смешанных чувств охватила дрожь, когда архиепископ Ригли стал декламировать большие куски из моей извращенной книги Бытия, когда-то изданной в Париже малым тиражом в издательстве “Блэк Сан Пресс”; кажется, теперь эта книга стала частью англоязычного гомосексуального фольклора. Джеффри, сидевший со мною рядом, спросил: