— Он может притворится больным, — ответила она. — Он это и раньше делал так же, как он притворялся любящим мужем. И не смей мне говорить про мои обязанности, грязный содомит.
— Осторожнее, мадам, — заметил тот, что без котелка.
Родни попытался сесть, опираясь на подушки. Ну вот, мы — двое мужчин в постели, явно обнаженные выше пояса. Я схватил халат, лежавший на стуле возле кровати, и прикрыл им грудь, будто старая дева.
— Агентство Протеро, Уолдур-стрит, 11, — сказал мужчина в котелке, готовясь достать визитную карточку из внутреннего кармана. — Наша работа состоит в том, чтобы засвидетельствовать супружескую неверность.
— В моем доме будьте добры снять вашу шляпу, черт побери! — крикнул я.
— Так точно, сэр. — Он тут же снял ее. Похоже, что он красил когда-то волосы, но сейчас краска частично сошла; часть прядей была седой, часть — черной, а остальные — с остатками хны.
— Мадам, — сказал он, — вы можете предъявить вещественные доказательства. Возможно, вам об этом уже говорили.
Родни, казалось, поправился, но был вне себя.
— Сука, — сказал он, — можешь убираться к Кемблу, как он себя именует. У него две ноги и он может обе засунуть между твоими. Оставь нас в покое, у нас все в порядке.
— Я вас оставлю в покое, — ответила она. — И я уж позабочусь о том, чтобы ты детей оставил в покое. — Затем повернувшись к свидетелям, она добавила, — вам этого достаточно?
— Акт всегда трудно засвидетельствовать, — ответил младший. — Закону об этом известно. Это ведь всегда зависит от обстоятельств.
— Вы же сами слышали, — возразила она, — из его собственного поганого рта. О том, что бы их оставили вдвоем.
— Да, — сказал Родни, слезая с постели. — Вон отсюда пошла. У тебя есть этот чертов Кембл, сделавший из меня посмешище всего Лондона.
— Все зависит от суда, — пробормотал младший. Он вдруг увидел, что у голого Родни нет ноги и ахнул. Другой лишь покачал сокрушенно головой, как бы из жалости к безнадежности положения, да еще и без ноги, что казалось ему верхом извращенности.
Родни, шипя “сука, сука” скакнул на одной ноге, держась за кровать, готовый прыгнуть и задушить ее. Тут он упал и встать не мог.
— Ты, свинья, признаешься, — обратилась Линда ко мне, — в том, что содомизируешь моего мужа?
— В данный момент — нет, — ответил я. Я почувствовал, что все это напоминает фарс. Затем, надев халат, я склонился над несчастным Родни. Халат был без пояса. Я в нем выглядел все равно, что голым. Я услышал, как один из свидетелей испуганно фыркнул, когда я схватил искусственную ногу Родни. Наверное, я хотел пристегнуть ее для того, чтобы Родни смог, наконец, встать, добраться голым, с пристегнутым протезом до Линды и задушить ее.
— Меня тошнит, — сказала Линда. — Меня сейчас вырвет. Мерзость. Пытаешься быть Оскаром Уайлдом. Я тебя уничтожу, я вас обоих уничтожу. В тюрьму пойдете оба, грязные свиньи. Все газеты об этом узнают, я уж позабочусь.
— Закон о непристойном поведении, — пробормотал младший.
Я схватил искусственную ногу и замахнулся ею как дубиной; халат на мне распахнулся, выставив меня на всеобщее обозрение во всей красе. Родни стонал на полу, пытаясь подняться. Руки его слишком ослабли, чтобы выдержать тяжесть тела. Он снова упал. Оба свидетеля тут же загородили собой клиентку, увидев как я неуверенно приближаюсь с протезом в руках. Я опустил его, как бы предлагая его в качестве вещественного доказательства или пытаясь его продать; мол, посмотрите, какая замечательная нога. Линда с отвращением оскалилась.
— Вы еще меня услышите. Вы будете наказаны. Можешь взять его себе, — сказала она. — Но ведь не сможешь. Вас ведь посадят в разные камеры, в разные тюрьмы.
Она аккуратно плюнула на пол, повернулась и вышла. Она, конечно, была слабенькой актрисой, сценического успеха не знавшей; сцену она покинула рано, оставив искусство ради семьи. Оба мужчины надели шляпы, кивнули и сделали предположительный прощальный жест, причем все это — с комической синхронностью. Затем и они вышли. Я проводил их до дверей. Они не оглянулись. Я вернулся к Родни и уложил его в постель. Он весь пылал и сотрясался в ознобе, повторяя только “сука”, “чертова сука”. Я пошел на кухню и заварил чай. За окном было мрачное утро февральского понедельника, небо хмурилось и никак не могло разразиться дождем. Я сделал гренки и намазал их настоящим маслом, присланным мне в подарок одним ирландским почитателем. Думать я ни о чем не мог. Я отнес поднос с чаем и гренками в спальню к Родни. Есть он не мог, но чай с молоком выпил с жадностью. Теперь настал мой черед задрожать — от страха.