— Что она собирается делать? — спросил я.
— Сука, чертова сука. Я должен встать, мне нужно видеть Бентинка. — Он попытался встать, но я толкнул его обратно в постель. — У нас репетиция в два часа. Где моя сумка, где мой “Гамлет”?
— Ты останешься здесь, — ответил я. — Я позвоню Бентинку. И врачу.
— Не нужен мне врач, черт побери.
— Что она собирается делать? — снова спросил я.
— Она может делать все, что ей угодно. У меня с ней все кончено. Дай мне еще чаю, ангел мой.
Он выпил еще три чашки и забылся тревожным сном. Лоб у него пылал. Я оделся и пошел вниз, в холл звонить. Бентинка я не застал и оставил сообщение его жене. Доктор Чемберс сказал, что это похоже на тяжелый грипп и сказал, что придет, когда сможет; сказал, что грипп свирепствует вовсю и чтобы я был осторожен. Я вернулся к Родни. Он спал, обливаясь потом, в груди у него клокотало.
Естественно, я стал думать теперь о том, как мне быть в этой ситуации. Очередной этап моей жизни подходил к концу, возможно, в виде громкого скандала; на радость моим врагам, на горе моим близким мне грозил карающий бич государства. Оно сожрало Уайлда, теперь использует в качестве закуски меня. Я упаковал рукопись “Скажи это, Сесил!” в толстый конверт, написав на нем адрес Дж. Дж. Маннеринга, наклеил марку и отнес его вниз на столик для почты, чтобы портье его отправил. Утренняя почта уже пришла, но для меня ничего не было. Мне это показалось затишьем перед бурей. Дождь так и не пошел.
Я сидел возле Родни и думал. Как всегда, мысли рисовали сцены. Двое суровых мужчин в длинных пальто и котелках приходят с ордером. “Лучше если вы не будете сопротивляться сэр бессмысленно протестовать мы лишь бесстрастные слуги закона.” У одного из них дергалась в тике левая щека. Но если речь идет только о разводе, то пройдет еще много времени прежде, чем за гражданским процессом последует уголовный. Скандал. Интересно, что напишут в газетах? Пациенты в приемной отца читают газеты в ожидании своей очереди, замечают, что у отца слегка дрожат руки, глаза его стыдливо потуплены. “Нужно ли говорить мистер Туми как мы вам сочувствуем и жена моя просила передать вам ужасно кто бы мог подумать такое да вот этот болит когда ем сладкое”. Нет, заявление о разводе потребует представления доказательств, так это, кажется, называется. Я покрылся испариной, представляя, как я тайком бегу по трапу на паром с тяжелыми чемоданами, скрываясь в милосердном приморском тумане где-нибудь в Дувре или Фолкстоне. Когда в полдень зазвенел дверной звонок, я замер, не шевелясь. В дверь нетерпеливо стучались. Я сидел как замороженный. Не поможет, у них есть право взломать дверь. На ватных ногах я дошел до двери. Это был, конечно, доктор Чемберс в старомодной докторской одежде и сильно поношенном цилиндре.
— Он тут живет? — сурово спросил он, глядя на мечущегося в бреду Родни.
— Нет, — ответил я, покраснев, — он зашел в гости. Он прибыл вчера. Из Манчестера.
— Там свирепствует грипп. Новый штамм, очень тяжелый. Не нравится мне этот звук в его груди. А лицо кажется знакомым.
— Это — Родни Селкирк. Актер. Играет в моей пьесе.
— Не видел я ваших пьес. — Чувство вины росло. — Наверное, видел его в каких-то других спектаклях.
— Очень может быть. Что можно для него сделать?
— Мне придется найти ему койку.
— Вот его койка. — О Господи, ну и смех, мистер Туми превзошел самого себя, триста шестьдесят пятое веселое представление.
— Я имел в виду больничную койку в Лондонской клинике. И “скорую помощь”. Очевидно, он не может ходить.
— У него только одна нога. Потерял другую на Марне. Герой войны, видите ли.
— Ах, герой войны? — невеселый у него тон. — Возможна пневмония. Это ведь смертельно. Нужен тщательный уход. Но даже в этом случае, даже в этом… — Он покачал головой. У меня екнуло сердце; я вдруг с ужасом почувствовал зарождающуюся в душе радость предательского освобождения: Родни мертв, никакого развода, никакого суда. О, Иисусе: Родни мертв, Родни умер!
— Мне можно позвонить от вас?
— Телефон внизу у портье. Вы ведь это не всерьез, да?
— О чем вы?
— Ну, что это смертельно.
— Вот увидите, — громко сказал он уставив в меня пальцем, — это будет очень нерадостный мир, когда он наступит, если он вообще наступит. Будет страшная эпидемия, вот увидите. Вы и сами неважно выглядите.
Он повернулся и пошел к телефону.
Когда приехала “скорая помощь” забирать Родни, он был в бреду, меня не узнавал и не понимал, где находится.
“Вы что думаете, законы господни отменены в пользу, в пользу…”