— Угу, — скептическим тоном произнес Келвин. — И сколько вы с меня сдерете? Между прочим, почему бы вам самому не воспользоваться этим методом?
— Я стремлюсь к иной цели, — туманно ответил робот. — Вот, возьмите.
Раздался щелчок. На груди робота откинулась створка. Из скрывавшейся за ней ниши он извлек небольшую плоскую коробочку и вручил ее Келвину, и, когда этот кусок холодного металла оказался у него на ладони, он машинально сомкнул пальцы.
— Осторожнее! Не нажимайте на кнопку, пока…
Но Келвин нажал…
И вдруг словно бы оказался за рулем некоей воображаемой машины, которая вышла из-под контроля, и кто-то чужой расположился у него в голове. Локомотив-шизофреник, окончательно свихнувшись, неудержимо несся по рельсам, а рука Келвина, вцепившись в дроссель, ни на секунду не могла умерить скорость этого взбесившегося механизма. И штурвал его мозга сломался.
За него уже думал кто-то другой!
Существо не человеческое в полном смысле слова. Вероятно, не совсем здоровое психически, если исходить из представлений Келвина о норме. Но более чем в здравом уме по его собственным стандартам. Достаточно высокоразвитое интеллектуально, чтобы еще в детстве понять и усвоить самые сложные принципы неевклидовой геометрии.
Из взаимодействия ощущений в мозгу Келвина синтезировался своего рода язык, причем язык усовершенствованный. Одна его часть была рассчитана на слуховое восприятие, другая состояла из образов, и еще в него входили запахи, вкусовые и осязательные ощущения — порой знакомые, а иногда с совершенно чуждым оттенком. И в языке этом царил хаос.
Вот, например…
«В этом сезоне развелось слишком много Больших Ящериц… однако у ручных треварсов такие же глаза вовсе не на Каллисто… скоро отпуск… лучше галактический… солнечная система стимулирует клаустрофобию… скоростну завтра, если квадратный корник и воскользящая тройка…»
Но то был всего лишь словесный символизм. При субъективном восприятии этот язык был намного сложней и внушал ужас. К счастью, пальцы Келвина, повинуясь рефлексу, почти мгновенно отпустили кнопку, а сам он вновь оказался в палатке. Его била мелкая дрожь.
Теперь он перепугался не на шутку.
Робот произнес:
— Вам не следовало устанавливать раппорт, пока я вас не проинструктирую. Теперь вам грозит опасность. Постойте-ка. — Его глаза изменили цвет. — Да… точно… Это Тарн. Берегитесь Тарна.
— Я не желаю с этим связываться, — быстро сказал Келвин. — Возьмите свою коробочку назад.
— Тогда ничто не защитит вас от Тарна. Оставьте это устройство себе. Оно, как я обещал, обеспечит вам здоровье, славу и богатство с большей гарантией, чем… какой-нибудь там гороскоп.
— Нет уж, благодарю. Не знаю, как вам удалось проделать такой фокус, — может, с помощью инфразвука… но я не…
— Не спешите, — сказал робот. — Нажав на эту кнопку, вы мгновенно проникли в сознание одного человека, который живет в очень далеком будущем, и возникла межвременная связь. Эту связь вы можете восстановить в любое время, стоит только нажать на кнопку.
— Избави бог, — произнес Келвин, все еще слегка потея.
— Вы только подумайте, какие это сулит возможности… Попробуйте представить, что какой-нибудь троглодит из далекого прошлого получил бы доступ к вашему сознанию. Да он смог бы удовлетворить все свои желания.
У Келвина почему-то возникло убеждение, что очень важно выдвинуть против доводов робота какое-нибудь логически обоснованное опровержение. Подобно Святому Антонию — или то был Лютер? — словом, подобно тому из них, что ввязался в спор с дьяволом, Келвин, преодолевая головокружение, попытался собрать разбегающиеся мысли.
Голова у него разболелась пуще прежнего, и он заподозрил, что перебрал спиртного. И только промямлил:
— А как смог бы троглодит понять мои мысли? Ведь без соответствующей подготовки и моего образования ему не удалось бы использовать полученную информацию в своих интересах.