Так они и смеялись: Ася — словно кто-то судорожными движениями, впопыхах, насухо вытирал скрипящее и взвизгивающее от чистоты окно, и Симагин — словно негромкий седой колокольчик позвякивал.
А тут и чайник поспел. Отвернувшись от Аси и тем оставив ее как бы в одиночестве досмеиваться, утирать слезы и поплывшую краску, Симагин принялся за дело, приговаривая:
— Лавандочки положим, это от нервов. Мяты для вкуса, ты всегда любила ментоловые сигареты… Жи-ви-ительный будет напиток…
Ася, медленно успокаиваясь, смотрела в его худую спину. Чем-то он вдруг напомнил ей Офелию — розмарин, это для памятливости…
Почему он так спокоен? Он что, ждал ее? Это и впрямь заговор?
Тоже мне, свет…
Бред. Вот чем кончился этот сумасшедший вечер. Полным бредом и полным сумасшествием.
Как он мог сговориться с Александрой? Да и зачем?
А не так уж все и забылось, кое-что всплывает помаленьку, проявляется. Розмарин для памятливости… Точно. Вот на этом стуле я всегда и сидела. А ведь Симагина не Сергей зовут. Все-таки, кажется, Андрей. Почему он меня не поправил?
Пренебрегает. Действительно, какая ему разница, как я его зову. Симагин, и точка. Вот ведь мистика, только сегодня мечтала говорить: Сереженька… то есть Андрюшенька… тьфу!
— Симагин, — сказала Ася, — а ведь тебя не Сергей зовут, а Андрей, правда?
— Правда.
— Какого же лешего ты меня не поправил? Ну — забыла… так ведь сколько лет прошло, имела я право забыть?
— Имела, — невозмутимо ответил Симагин, колдуя с заваркой. — Потому и не поправил.
Логично, подумала Ася. Кошмар. А я — кретинка кретинкой. Ноги гудят… А ведь еще обратно как-то выбираться. Ну, я устроила себе вечер воспоминаний. Не удалось в Петропавловке погулять — зато тут нагулялась на всю оставшуюся жизнь. Редкостный идиотизм! Скорее бы домой — и забыть, забыть все это скорее. Всех ведьм, всех ведуний, всех колдунов и магов, всех бывших и настоящих любовников…
Но не так все было просто. Она ощущала свое тело, которое не требовало больше ничего, не вопило панически, а лишь тихо радовалось, отдыхая от соковыжималки метро, от напряженной ходьбы вслепую, от привычного, почти не осознаваемого, но изматывающего бабьего страха перед одиноким перемещением по ночному городу; и кухня, на которой она когда-то женственно, семейно, радостно варила суп, и мыла посуду, и ела этот суп из этой посуды с этим Симагиным и с Антоном, и пила с ними чай, вдруг стала чувствоваться как самое спокойное, самое надежное, самое защищенное место на свете. Не хотелось никуда идти. Вкусно пахло свежим чаем. И домом. Дома у нее пахло тоской. А здесь — пахло вкусным чаем и домом.
Но что же все-таки произошло? Что-то совершенно невозможное… нереальное.
— Ну, объясняй! — потребовала Ася. Симагин обернулся:
— Я?
Она только молча втянула воздух носом. А потом, когда он снова отвернулся и она поняла, что больше он ничего не скажет, спросила:
— Курить у тебя по-прежнему нельзя?
— Можно. Но уже чай готов. Попей сначала, Ась. Бутербродик сделать?
Ась… Бутербродик… Сю-сю-сю. Симагин во всей красе. Она вытянула ноги, откинулась на спинку стула и, запрокинув голову, даже прикрыла глаза. Хорошо… Ничего не ответила. И Симагин молчал. Только позвякивала посуда. Наверное, он чашки доставал, и Асе стало немного интересно их увидеть — вспомнит она эти чашки или нет; но не было сил поднять веки. Забулькал разливаемый чай. Она по-прежнему сидела с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Медленно, почти равнодушно произнесла:
— Я же домой добраться не успею.
— Такси позовем, — услышала она голос Симагина. — Я тебе денег дам, если что. Отдыхай.
— Такси теперь тоже разные бывают…
— Ну хочешь — я тебе в Антошкиной комнате постелю. Утром двинешься.
У Аси перехватило горло, и глаза открылись сами собой, она уставилась на Симагина.
— Андрей… Для тебя это по-прежнему… Антошкина комната?
Симагин, осторожно и сосредоточенно несший к столу дымящиеся чашки на блюдцах, бросил ей в лицо удивленный взгляд.
— Знаешь, Ася, — проговорил он и поставил одну чашку перед нею, другую — на противоположный край стола. — Вот сахар… если хочешь. Вот ложечка… Знаешь, Ася, среди прочих легенд о знаменитом академике Орбели есть такая, — он ногой придвинул второй стул и сел напротив Аси. — На каком-то административном действе некий хмырь обратился к нему: "Вы, как бывший князь, должны понять…" Величавый академик величаво повернулся к хмырю и пророкотал: "Князь — это не должность, а порода. Вы ведь не можете сказать о собаке: бывший сенбернар".
Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом сквозь комок в горле Ася сказала: