Отвратительная баба.
Иди она так кается? Публичное самобичевание. Как это, бишь, назывались средневековые придурки, черт бы их Добрал, которые бродили по дорогам и сами себя хлестали в кровь? Фла… блин. Флагелланты. И откуда я это помню?
— Вам не… неловко мне все это рассказывать? — не удержался Листровой. Женщина печально усмехнулась. Помолчала, потом произнесла:
— Андрей велел мне отвечать честно.
— Вы, как я погляжу, чрезвычайно высокого мнения об этом Симагине.
— Чрезвычайно высокого, — согласилась она.
Рассказать бы ей, что натворил вчера ее кумир…
А что, собственно, он натворил? Я же ничего, ничего
теперь уже не знаю и ни в чем не уверен! Вот же кошмар.
Простое дело…
— Вы пытались к нему вернуться?
— Нет.
— Почему?
— Я как бы… как бы умерла на несколько лет.
— А сейчас ожили? Она помолчала.
— Еще не знаю.
— А если бы он предложил вам вернуться?
Она опять помолчала.
— Не знаю. Страшно.
Ему показалось, что вот наконец высунулся хвостик, за который можно ухватиться.
— Почему страшно? — проворно спросил он. — Вы его боитесь? Симагин мстителен?
Женщина посмотрела на него с удивлением, равнозначным презрению, словно он громко рыгнул или пукнул.
— Быть с ним — огромный труд и огромная ответственность, — сказала она, чуть помедлив. Чувствовалось, как старается она объяснять попроще. Будто напротив нее — не следователь, а умственно отсталый ребенок, но вот это надо ему втолковать обязательно. — А я уже… основательно уездилась. Уже не та. К сожалению.
Какие-то они все пыльным мешком отоваренные.
— А если бы он вас попросил о чем-то? Если бы ему нужна была ваша помощь?
— В лепешку бы расшиблась, а сделала. Это уже что-то. Сообщница в тщательно продуманной игре? Но тогда она не стала бы так афишировать свою преданность. Вот уж в этом можно теперь быть уверенным, в этом одном, больше ни в чем пока — влюблена она в него сейчас, как кошка. Такая, пожалуй, и впрямь все простит и во всем поможет. Помню, был во времена моей молодости аналогичный случай: на суде давала показания законная и верная супруга сексуального маньяка, угробившего несколько женщин. Нет, я ничего не знала, я только топорик от крови мыла… Да, но телефонный звонок?!
И тут он вспомнил, что не задал еще один очень важный вопрос.
— Вы уж извините, что в такие интимные глубины забираюсь… — неожиданно для самого себя начал он с неловкой фразы, вдруг застеснявшись того, что лезет явно не в свое дело; интересное кино! потаскуха эта не стесняется, а я стесняюсь! однако он ничего не мог с собой поделать. — Как звали того человека, который… так покалечил вашу с Андреем Андреевичем жизнь?
— Вербицкий, — с равнодушной готовностью ответила женщина. — Валерий Вербицкий.
В мозгах у Листрового со скрежетом провернулся некий объектив, и изображение вроде бы попало наконец в фокус.
— Вы с ним разошлись давно?
— Да. Собственно, мы с ним вместе и не были. Просто на меня дурь напала. Отвратительная, непростительная дурь.
— Вы с ним хоть изредка встречаетесь? Или просто видитесь в компаниях, или…
— Нет. Нигде, никогда. Совершенно не представляю, что с ним и где он.
Показать бы ей, что с ним и где он, опять подумал Листровой.
— Вы его ненавидите?
Да не под силу ей было бы его зарезать, не под силу…
— Нет, — снова помолчав, ответила женщина. И улыбнулась беззащитно: — Я себя ненавижу.
Ну форменная достоевщина. Только вот как это увязать с двумя трупами? С изнасилованием девочки? Которая, если я правильно понял и если вахтер прав — а у таких дедов глазок-смотрок! в людях они понимают побольше любого Достоевского, потому что Достоевские людей выдумывают, а деды людей знают! — тоже была влюблена в нашего аспида, как кошка. Ай да аспид! Султан, а не аспид!
Где две, там и три? Может, заигрался наш ученый Казанова? Может, девочку-то его очередная подруга прирезала из самой что ни на есть обыкновенной, безо всякой достоевщинки ревности, а он ее застукал по случайке и выгораживает теперь?
Ага, ну да. Подруга прирезала, подруга и изнасиловала. Вот ведь бред. Ничего не увязывается. Ничего. Может, тут вообще теплая компашка извращенцев подобралась? Скажем, пришли они вдвоем к девочке Кирочке, с этой самой очередной… а может, даже и не с очередной, а вот с этой самой высокомерной и хладнокровной, до отвратительности откровенной Асей, и Симагин, значит, девочку Кирочку по полу пластал, а эта, которая ради него в лепешку якобы готова, хихикала и возбуждалась, наблюдая, а потом резала? Топорик, так сказать, мыла?