Ох, Аська, не надо. Не заводись. Вот именно теперь тебе захотелось, чтобы он был тебе настоящим сопереживающим другом. Чтобы он за твоего сына переживал, как за свою дочь. Не всем же быть Симагиными.
А ведь Симагин тебя опять разбаловал. За каких-то два дня. Теперь тебе уже симагинская реакция кажется естественной, а эта — мерзковатой. А все эти годы — было вроде бы и ничего. У тебя не было вообще никаких претензий.
— С ним, кстати, весной случилась одна забавная история при переезде границы. Пермяки — они же все сумасшедшие, так вот представь…
Он удобно уселся напротив Аси, едва не касаясь ее коленок своими, и затоковал. Не могу, думала Ася. Как странно — не могу. Мне его жалко. Человек пришел почти как домой, и это я сделала так, что он себя чувствует здесь почти как дома, а в чем-то, наверное, даже лучше, чем дома, иначе бы не ходил… И вмазать ему ни с того ни с сего — не могу. Никогда бы не подумала, что вот именно сейчас мне станет его жалко.
Если окажется, что я опять обманула Симагина, я помру. Даже не надо будет голову совать в духовку — просто помру от ужаса и тоски.
Симагин — тоже пермяк почти.
А я смогла бы так — как мне хочется, чтобы за Тошку Алексей сейчас вдруг переживать начал — переживать, скажем, за дочку Симагина, которая у него, скажем, родилась от кого-нибудь, пока меня не было?
Это вопрос. Как говорил Симагин, зэт из зэ куэсчн. Потому что если вдруг я по поводу близких Симагину людей когда-нибудь заговорю вот таким вот тоном, как этот Алексей… Ох, лучше бы мне тогда на свет не рождаться. Позорище. Это вот и есть смерть — так поговорить и тут же перейти на забавные истории.
А вдруг Симагин не придет?
А вдруг он такой же, только притворяться выучился лучше?
Так ловко озабоченный вид на себя напустил, и по телефону сказал именно и только то, что я услышать мечтала — я и уши развесила, я и рассиропилась… ах, Симагин, ах, лучший из людей! Поди-ка проверь, правду он мне сказал или нет! Зато явится теперь спасителем!
А поверить вот в это — тоже смерть.
— Аська, — сказал Алексей, — ты меня совсем не слушаешь. И правильно делаешь. Я и сам с трудом разговариваю. Разговаривать и с сослуживцами можно, правда? — и он потянулся к ней. Пальцы его шевелились, словно уже по дороге начиная что-то расстегивать.
Ася отпрянула.
— Алеша, ты извини. Но ты, вообще-то, полный чурбан, если не почувствовал…
Зря это, зря! При чем тут чурбан! Ну конечно, чурбан, если болтает, как глухарь на току, и не замечает, что баба другого ждет… ну ведь и пусть чурбан, зачем обижать лишний раз, мне ж с ним не детей крестить! Вот это точно. Не крестить.
— Я вернулась к мужу, — с отчаянной храбростью сказала она.
Не сглазить бы… То-то смеху будет, если Симагин так и не явится!
Какой там смех! Это значит, с ним что-то случилось! И я либо спозаранку, либо вот прямо к ночи поскачу опять на Тореза, проверять, здоров ли он, дома ли… На лестнице спать буду, а дождусь! Ведь следователь же, ведь что-то там происходит.
А я, потаскуха, лясы тут с любовником точу.
Алексей успел по инерции произнести еще, наверное, слова три, а то и четыре, прежде чем до него дошло. Глаза у него обиженно округлились, словно у ребенка, которому вместо конфетки дали пустой фантик. Была в свое время такая идиотская шутка, за которую, всегда считала Ася, взрослым надо руки отрывать.
Впрочем, всей стране уже несколько раз вместо обещанной конфетки давали пустой фантик — а руки отрывали только тем, кто посмел заметить, что фантик пустой… Вот и дожили.
— Ася, — проговорил Алексей неловко. — Ась… ну ты же говорила сколько раз, что мужа у тебя никогда не было.
Как будто в этом все дело. Поймать на противоречиях и доказать, что сказала неправду именно сейчас.
— Извини, Алеша. — Асе было ужасно стыдно. — Ну мало ли ты мне врал… мало ли я тебе врала… Все мы люди. Был муж. Есть и будет.
Ох, не сглазить бы!!
Был, есть и будет есть. Симагин, приходи скорей, гуляш невкусный станет!
Сердце кровью обливалось смотреть на Алешу. Такой был говорливый, уверенный, самодовольный, причесанный… Так ему хорошо было — пришел после рабочего дня отдохнуть, султаном себя почувствовать за бесплатно..
Честное слово, у него даже волосы как-то сразу разлохматились. Жалостно.
Да нет, не так все просто. Дело не в султане, наверное; дело не только в столь стимулирующем мужиков гаремном разнообразии сексуальных блюд, а в том, что здесь, с любовницей, он был уверен: его любят просто за него самого — не за редкостные тряпки, утащенные из пресловутого "Товарища", не за то, что он все деньги в дом приносит, не за то, что в поликлинику ходит с младшей и к директору школы из-за старшей, не за то, что проводку чинит и бытовая электроника у него такая, какой ни у кого из приятелей нет — просто за него самого. За то, какой он сам по себе славный человек, интересный собеседник и замечательный мужчина.