— Жизнь — не общественное здание.
— Она ещё хуже, Кира!
Она покачала головой.
— Я знаю людей, которые стараются помогать совершенно бескорыстно. На свой страх и риск. Не рассчитывая даже на простейшую благодарность. Тайком, — она, пригубив, помолчала; он ждал. Уронила: — В меру своего разумения, конечно.
— Ну, не знаю… Познакомьте.
— Вряд ли это возможно.
— Вот видите. Вы сами в них не уверены.
— Я в них уверена. Я в себе, Вадим, не уверена… Что-то я не то делаю.
У него перехватило горло от нежности.
— Наверное, вам самой нужна помощь?
Она помолчала, потом сказала тихонько:
— Наверное.
Он мгновение выждал, чтобы не показаться слишком назойливым. Потом осторожно спросил:
— Я не мог бы?..
Она не ответила. И вдруг безо всякого тоста взяла бокал и сделала несколько больших глотков.
— Я вас очень понимаю, Вадим. Казалось бы, у мужчины и женщины именно тут взгляды должны особенно расходиться. Но мне так понятно, до чего это больно и безнадежно — все время быть без вины виноватой!
Ее глаза затуманились, размякли черты лица.
Какие глаза!
— А вы?.. — вдруг решился он спросить с откровенностью, которая испугала его самого прежде, чем он закончил фразу. — Вы не хотели бы мне помочь? — Помолчал. Она не прервала его. Значит, можно было продолжать. — Бескорыстно, — он чуть улыбнулся, возвращая ей её слова. — На свой страх и риск. Не рассчитывая даже на простейшую благодарность. Вы мне, я вам… так и помогли бы друг другу.
Она, конечно, поняла, что он имеет в виду. Ее губы чуть дрогнули, и лишь через мгновение она ответила:
— Наверное, нет, Вадим.
— Почему?
— Боюсь, это было бы нечестно.
— Почему? — настойчиво повторил он. Но она не ответила. — Расскажите теперь вы о себе, — попросил он. Но она замотала головой так, что её длинные волосы залетали и заплясали вокруг лица. — Ну почему же опять нет?
— Не могу. Нельзя.
— Устав тайного ордена не велит? — улыбнулся он.
Она затравленно глянула на него.
— В каком-то смысле.
— Кира!
— Это все звучит ужасно пошло, Вадим. Как в сериале каком-то. Но пожалуйста, не спрашивайте!
— О вас спрашивать нельзя. О гуманистах ваших спрашивать нельзя. О чем же можно? Хорошо, я вот что спрошу: почему же эти гуманисты ВАМ не помогут, если они готовы всем-всем так бескорыстно помогать?
Тонкой рукой, уже немного потерявшей точность движений, она тронула свой бокал, но не взяла.
— Потому что сапожник без сапог, — с горечью сказала она. — Потому что никто не может помочь тому, кто сам помогает, — и вдруг её прорвало: — Если бы ему хоть на секунду в голову пришло, что я тоже нуждаюсь! Что мне тоже вот-вот потребуется восстанавливать способности! И творческие, и прочие!!
В голове у Кашинского медленно провернулся некий тяжелый, настывший на долгом морозе маховик.
— Кира. Вы как-то связаны с этим… с «Сеятелем»?
Она вздрогнула. И неубедительно произнесла:
— С каким «Сеятелем»?
— Кира… — потрясенно проговорил Кашинский.
Она решительно подняла бокал и спрятала за ним лицо.
— Вадим, нам лучше не видеться больше, — с усилием сказала она. — Вы мне симпатичны, это правда. Я очень понимаю вас и сочувствую вам, и хочу, чтобы у вас все было хорошо. Это тоже правда. Но лучше нам уже не видеться. Я, собственно, согласилась поужинать с вами именно для того, чтобы это вам сказать. Я не могу. Совестно.
Опять будто из сериала, подумалось ей. Она готова была сквозь землю провалиться. И зачем я только пошла на этот ужин! Надо было сразу, просто. А теперь… Пошлятина.
— Почему? — тихо спросил он.
— Я не могу вам сказать.
И осеклась. Пошлятина! Пошлятина!
Вообще ничего нельзя было сказать. Все ненастоящее. Каждый жест, каждый сорвавшийся с губ звук были от крови, из сердца — но Киру душило смердящее чувство, будто она и теперь непроизвольно, привычно шьет для Вадима очередную горловину. И делалось насмерть обидно за изуродованную этим чувством близость.
Покончить с наваждением можно было лишь одним-единственным способом.