Город готовился к утру. Еще тихи были его улицы, еще пусты окна, еще полны дискотеки. И дворники еще спали в своих кроватях, предвкушая неуютный подъем в кроватях в шесть утра. Да… город спал. В самой ночи не было ничего плохого… но она, эта ночь, была оцепенением, и Лена чувствовала, как это оцепенение затягивает ее всю глубже, когда она шла по пустынным темным дворам, все крепче сжимая руками плечи. Она не знала, что делать. Пустота и холод вокруг знали не больше. Проходы все были похожи один на другой, дома тоже… кусты между ними молчали. Детские сады походили на футуристические стройки, а стройки — на игрушечные площадки великанов. Лена шла, наверное, не больше часа — во всяком случае, ей не казалось, что прошло много времени, или что она миновала много пространства… но каким-то образом ей ни разу не пришлось переходить дорогу, так что, наверное, все-таки где-то она использовала где-то свои благоприобретенные способности, просто этого не вспомнила. И тьма смотрела на нее из всех углов голодными глазами. Страждущими глазами.
Да. Тьма страдала, как и город — одинокий, опутанный всеми и всяческими проводами, с грехом пополам поддерживающие ему жизнь в этой истощенной степи. Город страдал, и именно поэтому отзывался в Лену. Ибо все симарглы — тоже люди так или иначе страдающие.
А слуги, — пришла мысль, — те, кто бегут от боли.
Не ее мысль, однозначно.
Лене даже не пришлось оборачиваться. Она просто опустила голову — она смотрела на верхушки деревьев — и увидела Сергея, стоящего прямо перед ней. Он был очень бледен, бледнее обычного… только его смутное белое лицо виднелось в сумраке незнакомого двора. Они стояли у карусели.
— Покатаемся?.. — предложил Сергей.
Лена, не отвечая, залезла на конструкцию. Лавки с этой карусели давно сорвали, остались только железные опорки, на которых их когда-то, много лет назад, установили. Впрочем, сидеть было можно.
Сергей устроился напротив.
— Это ты или твой призрак?.. — спросила Лена.
Он опустил голову, так, что темные пряди закрыли лицо.
— Я бы хотела, чтобы у нас было как у всех… — с тоской сказала Лена. — Трехкомнатная квартира… или даже двухкомнатная… И двое детей. Чтобы ссорились, кому брать полотенце и дрались бы обязательно… И ты бы их разнимал. Чтобы одного туалета не хватало, и мы бы выгоняли друг друга оттуда по утрам. Чтобы засыпать и просыпаться рядом с тобой, и слушать твое ворчание, что суп подгорел… Знаешь, я была бы рада.
— Идиотское представление о счастье, — фыркнул Сергей.
— Да?.. — в голосе Лены прорезалась ирония, которой она самой от себя не ожидала. — А у тебя какое было?..
— Счастье — это полет. Это шаг в пропасть навстречу ветру, — его голос звучал, как всегда, слегка высокомерно.
— А поконкретнее можно?.. В пропасть?.. В какую? Из-за чего? За что? С кем?..
— Ну не с грязными кастрюлями уж точно. Именно поэтому мы не могли бы быть вместе никогда. Мне нужна была свободная женщина, а не закомплексованная девчонка с кашей в голове. Ах нет, не с кашей. С супом.
— Черт тебя подери! — Лену прорвало. — Да мне плевать на это! То есть было плевать! Потому что пока я любила тебя — я просто любила! Мне даже взаимности было не надо! Я просто могла видеть твое лицо, и я понимала, что из этого ни хрена не выйдет, и я знала, что со временем я на это забью, и отхвачу себе нормального парня, который не будет относиться ко мне как к пустому месту! Но так уж вышло, что ты оказался моей единственной любовью на всю жизнь, а это, извини, к чему-то обязывает! Ладно, ты не признаешь обязательств по отношению к другим людям, и я бы тоже с этим смирилась, но ты же сам в меня влюблен! Какого хера ты вытаскиваешь меня в свои сны, какого… заставляешь меня преображаться и делать глупости?! Я НЕ ТАКАЯ, какой ты меня себе вообразил, заруби себе на носу! И если я сказала, что хочу со всем разобраться раз и навсегда, значит, так и будет, ясно?!
Сергей смотрел на нее как бы даже с испугом.
— Тебя твои Хозяева послали, да?! — Лена распалялась все больше и больше. — Жить они, видите ли, не могут без того, чтобы Омск не захватить! Да мне плевать уже на Омск, и на тебя плевать… Должна же я хоть когда-то и о себе подумать! Я всю жизнь… всю жизнь!..
На последних словах Лена уже плакала, но это была истерика, причем истерика сухая, злая, когда голова остается ясной, а слова, рвущиеся со дна души, проскальзывают как бы мимо мозга, сразу на голосовые связки. Город… ей плевать на город. Но на самом деле это было не так. Она любила и город свой, грязный, загаженный, полный… точнее, не сам город — как можно его любить?.. и не людей — как можно любить людей всех вообще?.. Она любила нечто неосязаемое, ценное, как Родину, которую не выбирают, как первый дом, который всегда с тобой, куда бы ты ни пошел. И она любила Сергея — не свое романтическое представление, не образ в соседнем окне, а этого парня — в меру загадочного, в меру неизвестного ей, с искалеченным прошлым, с душой, изорванной на части и сшитой заново. Любила его, человека, который никогда не сможет исцелиться и никогда не сможет сделать счастливой ни ее, ни себя. Даже если это была всего лишь фантазия, всё полудетская фантазия, от начала и до конца, — она хотела нести эту фантазию с собой. Потому что только эта придумка — или истинное чувство, говорите что хотите — позволяла ей оставаться человеком. Или симарглом — тождественно.