Девушке внезапно очень захотелось подняться на локтях и плюнуть кровью в лицо Карины, как, бывало, делали это партизаны или храбрые наши разведчики в старых фильмах, но поняла, что подняться не может. И вообще она сейчас умрет. Во второй раз. И никто ей не поможет.
— Вставай, — в поле зрения Лены оказалась ладонь Карины, под стать ноге: такая же худая, с тоненьким браслетом из бусинок вокруг запястья.
И, не зная почему, проклиная саму себя, Лена все-таки как-то смогла выпростать руку, чтобы подать навстречу… и встала.
Боль все так же терзала ее, но уже не мутилось в глазах. Более того, боль с каждой секундой становилась слабее.
А Карина оказалась ниже и так не очень высокой Лены почти на две головы.
— Вот видишь, — сказала она. — Бояться не надо. Не так уж и много костей ты сломала.
— Ты идиотка! — только и смогла высказать Лена. — Я же убиться могла!
— Это ты идиотка, — Карина показала на пятна крови на мостовой. — Тебе бояться нечего. Кто тебя убьет? Ты в руке Божьей. Если пальцы ее разожмутся, то смерть настигнет тебя, но не раньше. А разжаться эти пальцы смогут, только если ты сама попросишь Его об этом.
Лена молчала, тяжело, переводя дыхание. Тошнота, черное мельтешение в глазах уходили с каждым вздохом. Боль исчезала. Лена подумала: должно быть, забавное зрелище со стороны — видеть, как затягиваются раны быстрее, чем свертывается вытекшая из них кровь. Хотя, наверное, куда менее эффектное, чем это снимают в Голливуде.
— Это что, был первый урок? — спросила она наконец.
— О нет, — Карина улыбнулась, показав необыкновенно крупные клыки. — Это, так сказать, только вводная.
Довольно трудно иногда сообразить, как же общаться с людьми, с которыми живешь рядом. В Морском доме, согласно лекции Вика, жили еще Ирина Ламина, Матвей Головастов, мусульманин Мехмед, фамилии которого не знал, наверное, никто, кроме Сергея Петровича, и группа Глумова — троица приятных молодых людей (Глумов, Черненко и Саахидзе), которые регулярно делали Лене комплименты, встречая ее в коридоре, но появлялись в доме очень редко, ночуя непонятно где.
С Мехмедом, как ни странно, оказалось проще всего. Это был небольшого роста азейбарджанец, умерший где-то в середине века. Он казался живым ископаемым: морщинистый (хотя нестарый еще), косолапый, меланхоличный, с отрешенным взглядом карих глаз. Как-то он заговорил с Леной на кухне, когда она с утра пыталась сделать себе яичницу (как правило, большинство симарглов не готовили, а довольствовались тем, что находили в холодильнике — холодильник пополнялся всеми, кто вспоминал забежать в магазин, будучи на Земле). Он спросил у нее, умеет ли она готовить «яичницу по-кавказски», а когда она ответила, что нет, показал, как. И вообще оказался приятным, хотя излишне словоохотливым собеседником. Как выяснилось, он входил в тройку весьма известного в среде симарглов Рюмина (три пятых сплетен, которые обычно пересказывал Лене призрак, касались именно этого персонажа), и мог много чего рассказать интересного о своей работе в Петербурге.
А вот с остальными как-то не сложилось. Ну, с троицей молодых парней («полярники» — называл их Вик, они работали в Салехарде) понятно, они почти и не появлялись в поле зрения, однако остальные… Ирина Ламина почти все свободное время просиживала в своей комнате. Ходили слухи, что ей удалось протащить с Земли компьютер и каким-то образом подключить его к Интернету. Лена попробовала с ней подружиться (хотя Вик заранее отсоветовал): ей было что-то около двадцати пяти, и самое главное, она умерла всего два года назад, — стало быть, из одного с Леной поколения. Однако почти ровесница недвусмысленно дала ей понять, что ни в чьем обществе не нуждается, и едва ли не хлопнула дверью у Лены перед носом.
Что касается Матвея Головастова, то он самой Лене не нравился — прежде всего, внешне. Мрачный, круглоглазый, он расхаживал взад-вперед по холлу, бормоча что-то себе под нос и высоко поднимая голенастые ноги, как будто перешагивая через невидимые препятствия. Ну чисто аист. По словам Вика, он был очень сильным эмпатом, страдал от этого, потому что не мог экранировать чувства других людей, и почти ни с кем не общался. Вик считал, что он на самом деле скрытый мазохист, иначе давно бы уже научился отключаться, как то умели все остальные немногочисленные эмпаты тринадцатого отделения, какая разница, какого уровня талант. «Впрочем, — добавил Вик со смешком, — чего еще ждать от доцента марксизма-ленинизма!» Один раз Лена попробовала завести с Головастовым разговор, но это получилось очень неумело и, кажется, эмпат посмотрел на нее особенно высокомерно. С тех пор она всегда проходила мимо без всяких телодвижений.