Зато с призраком — Сергеем Петровичем — Лена болтала помногу и часто. Он был неиссякаемым источником сплетен, еще более обширной «энциклопедией Ирия», чем даже Вик, хотя и попал сюда позже (вроде бы). Добиться, за какое прегрешение его лишили плотного тела, Лене так и не удалось. Зато она выяснила, что он был официальным секретарем и помощником всемогущей Софьи Алексеевны, каковым качеством чаще всего пренебрегал, предпочитая выступать в амплуа доброго дядюшки.
Лена думала: а окажись она в таком положении, как у него, нашла бы в себе запасы оптимизма и жизненных сил?.. Ох, вряд ли. Скорее бы, шаталась вокруг и ныла.
Кстати, о нытье. По этому поводу Лена начинала просто ненавидеть себя во время занятий с Кариной. Рыжая малявка доводила ее буквально до судорог. Она была невыносима. Она много требовала, хотя по большей части ее уроки проходили едва ли не в форме притч, рассказываемых на заваленке. Она умела озадачивать. И, что самое худшее, — при своей тщедушной, недокормленной внешности, она вела себя как шестидесятилетняя старуха.
Для последнего у нее некоторые основания были.
От Сергея Петровича Лена узнала, что Карина Георгиевна Джугашвили родилась в 1939 году, в Москве. Умерла же она в пятьдесят третьем, да не как-нибудь, а будучи задавленной толпой на похоронах Сталина. Этого Карина не скрывала, и даже любила горько пошутить: «Самая верноподданническая смерть». Кроме того, Сергей Петрович рассказал под большим секретом: когда Карина только попала к симарглам, для нее самым крупным огорчением было то, что ее не успели принять в комсомол. Теперь же Карина большевиков ненавидела, ненавистью холодной и рациональной.
Вела Карина себя почти на свой «календарный» возраст — по крайней мере, Лене казалось, что именно подобного поведения следует ожидать от высохшей желчной старухи. Это ее в Карине раздражало: Вик-то вон ничего подобного из себя не изображает, хотя мог бы! Но она скоро поняла, что соответствие «возрасту» в Ирии — дело вкуса. Карина любила подчеркнуть, что ей уже за шестьдесят. Возможно, потому, что на вид она была моложе всех, а на самом деле — одной из старших. Почему-то среди симарглов почти не было родившихся раньше двадцатых годов. Зато очень много было народу из пятидесятых-шестидесятых.
«Так уж совпало», — говорил Вик.
Симарглы очень не любили обсуждать вопросы, касающиеся их прошлого или того, как организована жизнь в Ирии. Спрашивать было крайне неудобно, тем более, что Лене не очень-то хотелось услышать ответ. После наглядной демонстрации Карины ей стало вдвойне непонятно, как симаргла вообще можно убить. Разве что долго-долго кувалдой по черепу? Или пропустить через мясорубку?
Впрочем, Лена подозревала, что если мясорубка будет работать медленно, то у попавшего внутрь симаргла все равно окажется неплохой шанс уцелеть. Карина учила ее многим вещам, среди которых было и управление регенерационным процессам. Рука Божья действительно держала крепко, надо было только направить энергию, пусть Лена и не понимала суть процесса. Она спрашивала у Карины:
«Я не пойму, как это выглядит с теологической точки зрения? Это что, последствия даруемой нам второй жизни, или большего внимания со стороны высших сил, или как?..» — а Карина досадливо пожимала плечами. Скоро и Лена привыкла, а привыкнув, перестала задавать вопросы. Тем более, что ни одного профессионального теолога или священника среди симарглов не оказалось.
В других же вещах Карина была ужасающе последовательна и методична.
Практически в тот же самый день, когда она уронила Лену с крыши, она спросила ее:
— Девочка, ты любишь свой родной город?
— Омск? — зачем-то переспросила Лена.
— Ну да, тот город, в котором мы находимся, — отозвалась Карина с раздражением, — все равно. Так ты его любишь?
— Ненависти не испытываю, — уклончиво произнесла Лена.
Это было не совсем правдой — как любая городская жительница, она временами ненавидела свое место обитания. По большей же части он был ей безразличен. Краеведческие восторгов по поводу своей «малой родины» в ней тоже никогда не просыпались: она, честно говоря, не знала даже, кто такой этот Иванов И.В., о памятнике которому наделали столько шуму. Двести восемьдесят лет — было бы чем гордиться! Насчитывай их хоть пятьсот, она бы еще подумала… за пятьсот лет может случиться много интересного. А что случится за двести восемьдесят? Пожар драмтеатра?.. Ах нет, простите, два пожара… Ну, еще Колчак приезжал.