…Представительный мужчина в сером костюме изгибает высокую густую бровь, на лице его появляется усмешка опытного администратора.
— Ты знаешь, что это будет тебе стоить? — спрашивает он черноглазого молодого человека, который стоит напротив его стола в офисе с непроницаемым выражением лица.
— Представляю.
— О нет, вряд ли, юноша. Дар ясновидения дает вам многое, но и ставит в таких делах в особое положение, более уязвимое… вы ведь валялись уже, пронзенные Копьем Истины, вам так охота повторить опыт?
— В данном случае я считаю риск оправданным, — в словах юноши — только усталость и холодная рациональность, расчет.
— Ну что ж… кто я такой, чтобы отговаривать вас делать глупости… Ладно, я поставлю вопрос на рассмотрение. Возможно, в следующем месяце мы сумеем выделать вам некоторые ресурсы. Это же симарглы, в конец концов.
Если мы не будем время от времени щипать их, мы не сможем двигаться вперед.
— Да, господин.
— Врете, юноша, плевать вам на симарглов и на все проблемы Ордена… Вы еще недостаточно преуспели в преодолении эмоций. Помните, чему вас учили?.. Жажда обладания — допустима, привязанность — нет.
— Я отлично помню это.
— Ну и хорошо. Хорошо… — он нажал кнопку селектора. — Ниночка, проводите гостя….
О, я отлично знал, чем мне придется заплатить! Ресурсы Ордена не выделяются просто так… работа на износ, головные боли, ужасающие кошмары, мир, вывернутый наизнанку… Но что стоило это по сравнению с тем моментом, когда Лена будет принадлежать мне?..
Ровным счетом ничего.
…Тогда я подумал: почему, когда я говорю «принадлежать», у меня в памяти всплывает одна из тех, передаваемых Ольгой, картин, — золотистый закатный луг, подсвеченный солнцем, и солнце плещется в глазах Лены. Почему она представляется мне рядом со мной — счастливой? Разве к такому счастью человек должен стремиться?..
И даже после того, как она ушла с этого шабаша… когда мы заманили ее, когда я смог ее коснуться, когда я смог оставить на ней метку… почему я не чувствую злости, что она снова, второй раз выскользнула у меня из рук?.. Почему в моей душе только страх?.. Только растерянность?.. Только глубокая печаль?..
Иные вечера отличаются от дней не только светом или воздухом, а еще и тем, что несут внутри себя характер некой престранной неотвратимости, больше всего похожей на крылья бабочки, что бьется на холодном ветру. В такие вечера перестаешь быть собой, потому что весь мир, кажется, сходит с ума и теряет свои привычные очертания. Оставаться прежним не просто невозможно, это противно самой человеческой природе.
Вику, однако, было не привыкать. Не потому, что любая малость могла заставить его чувствовать себя не в своей тарелке (его характер отличался редкостной уравновешенностью, пусть по виду и не скажешь), а просто потому, что именно в такие вечера и начиналась его работа. Работа, которую он не выбирал и не любил, но необходимость которой понимал и свыкся с ней больше, чем со второй кожей… Удали работу, и ничего от Вика не останется. Даже фотографию его никто не сохранит, потому что ни у кого — ни у кого! — нет фотографий Вика.
Так вот, вечер был определенно рабочий, а от того казался еще хуже. Умирающий сентябрь поднатужился и выдал напоследок порцию мерзейшего снега пополам с дождем. Спору нет, снег в свете редких желтых фонарей мерцал этакой сказочной глазурью, оправданием на обгрызенном с краев пироге будней, но сколько же неудобств он доставлял спешащим домой с работы прохожим, одевавшимся поутру из расчета на золотую осень!
«Теперь непогода затянется надолго, — подумал Вик. — Дней на десять».
В погоде он был экспертом, пусть здесь, в городе, на его предсказания и влияло множество самых разных, отнюдь не природных факторов.
— Ты чувствуешь? — спросил Стас, закуривая сигару. Что за удовольствие можно получать от этого занятия при этакой комбинации ветра и влажности, Вик никогда не понимал, но уже смирился с многочисленными Стасовыми причудами. В основном, потому, что смирение было обоюдным.
— Что именно? — рассеянно поинтересовался Вик. Он был слишком занят, вглядываясь в плывущие очертания стволов, заполонивших двор. Что за странные, противоестественные эти городские деревья! Длинные голые палки с метелками на макушке, затканные трехмерной, изменяющейся, как в компьютерных играх, сетью ветвей. Сколько лет… а все равно не легче, чем в начале шестидесятых.