— Н-нет… — Лена почувствовала себя неловко. — Может быть, только женщины. А мужчины похожи на покупателей.
— И вот ради этих людей… — Станислав Ольгердтович не обратил внимания на ее слова, нервно отложил карандаш, и видно было, что пожилой симаргл собирается сказать нечто хлесткое и по поводу писателей, неразборчивых в сравнениях, и по поводу всей современной цивилизации в целом, — и ради них…
Но тут зазвонил телефон.
Он стоял на кухонном столе, чтобы не пришлось ходить в коридор. Лена сразу же схватила трубку.
— Алло? — мрачный голос. — Это Головастов.
— Да, это…
— Все правильно, я знаю, — оборвал он. — Немедленно приезжайте к Главпочтамту. У вас ЧП.
И гудки.
— У нас ЧП… — растерянно сказала Лена, опуская трубку. — И надо ехать к Главпочтамту.
— Только одно ЧП? — спросил Вик. — Он что, не нашел?
— Кажется, я догадываюсь, что он нашел, — сказал Станислав Ольгердтович. — Я сам только что это почувствовал, когда пытался следить за Головастовым.
— Вы пытались следить? — удивилась Лена.
— Стас же ясновидящий, — Вик нетерпеливо подскочил к напарнику. — Ну? Что он нашел? Что-то, что отвлекло его внимание от этих?
— Не знаю, отвлекло или нет, — покачал головой Стас, — но нашел он вот что.
И показал им листок своего блокнота. На нем было нарисовано испуганное девичье лицо, приоткрывшее рот в отчаянном крике. Лена никогда раньше не видела ее, но испытала смутное чувство, что эта девушка ей знакома. И в любом случае было ясно — ей очень-очень плохо.
Девушка смотрела с мятого листка бумаги, а казалось — с другого измерения. И Лена отлично знала, что талант художника здесь ни при чем.
Дни тянулись странные, очень легкие, практически невесомые. Это нравилось. Дурные предчувствия по-прежнему оставались, но где-то далеко, не тревожа сердца. Ирина улыбалась солнцу, когда просыпалась, и улыбалась луне, когда засыпала. Она не читала книг. Она не смотрела телевизор. Она не ругалась с матерью. Она ждала. Что-то должно было случиться…
На работе все было по-прежнему. Все так же вкалывала, механически разрисовывая одинаковые лица, даже улыбалась и мурлыкала что-то про себя. Ничего особенного: то же, что крутили по радио. Помнится, в основном «Корни».
Еще Ирина почти ни с кем не разговаривала. Ни с матерью — что с ней, в самом деле, говорить? — ни с коллегами по работе (Наталья Евгеньевна способна болтать исключительно о болячках своей ненаглядной доченьки и о том, светит или не светит ее муженьку повышение, а с заведующим что-то обсуждать — это надо совсем из ума выжить…). Да и в мастерской была совсем не та атмосфера, чтобы вешать на стену картинки «Хомячок в гневе» и всякое прочее в том же духе. Ира и Наталья Евгеньевна просто приходили сюда, и каждый раз словно умирали… В комнате стоял дух невозможности, запредельности, отрезанности от всего остального мира. Здесь всегда по углам копилась темнота, в которой обрастали паутиной обломки чужих тел. На самом деле никаких обломков там быть не могло — уборщица мыла пол через каждые два дня — но Ира словно видела воспоминания о них. Мороз продирал до костей, и даже дальше, в самую суть существа. Когда потом ты оказывался на улице, солнечный свет уже ничего не мог с тобой поделать, и только через некоторое время ты начинал неуверенно понимать, что на свете существует что-то еще кроме запаха краски и пустых, ничего не выражающих искусственных лиц. Но это понимание еще довольно долго оставалось абстрактным.
Наталья Евгеньевна сильно нервничала, но с работы не уходила, потому что платили хорошо. Она даже приносила из церкви толстые восковые свечи и святую воду. Никакого эффекта это не возымело, разве что заведующий совсем расчихался от запаха топленого воска.
Ирине было все равно. Иногда она даже не произносила ни слова целыми днями, и это ее вполне устраивало.
А потом появился он… Да не в мастерской, а у нее на квартире.
Он просто сел однажды на подоконник закрытого на зиму окна, окинул веселым взором внутренности ее комнаты, забитые старой бумагой, лежащую без сна девушку, и жизнерадостно произнес:
— Привет! Давай знакомится. Меня зовут Михаил.
И спрыгнул с подоконника.
— Ты кто? — спросила Ирина, без особого любопытства, правда. Комната была залита светом белых уличных фонарей, и в этом сиянии, отдаленно напоминающим тусклую над городом луну, ей было не до страха.
— Я? — он белозубо улыбнулся. — Я — злодей, красивый и обаятельный. Понимаешь, в каждой истории должен быть свой злодей.
— Хочешь сказать, что я героиня?