— Ладно! Ну, бросил он тебя! Все равно любовь — это еще не все.
— Не все? — удивленно вскинула лицо подруга. — А что же тогда? — она смотрела на Лену не то с непониманием, не то с осуждением, не то с восхищением, не то с неприязнью.
— Например, свобода, — сказала Лена, твердо глядя на нее.
Невозможно передать, что я почувствовал, когда услышал это.
Такие слова… от Лены?
Я был тем более удивлен, что к тому моменту успел достаточно хорошо ее изучить. В меру практичности, в меру наивности, в меру страха перед будущим, упоения красотой, стремления к простым путям, желания снискать славы, денег, желания чтобы тебя любили — обычный набор современной девушки. Но где же то, что заставляло ее любить меня? Она не знала меня самого, но выбрала по какой-то причине для изучения, словно редкостный препарат или трудную теорему. Она любила, даже не пытаясь добиться взаимности, и мечтая о ней как о чем-то невозможном и далеком. Да полноте, была ли это вообще любовь? По крайней мере, такая любовь, о которой пишут в книгах?
Мне все больше и больше казалось, что нет. По крайней мере, с ее стороны.
А вот с моей…
Я начал ловить себя на странных чувствах, на странных мыслях. То мне казалось, что я совершил ошибки там, где их быть не могло, то — что я прошел мимо прекрасных возможностей там, где их и в помине не было. В двадцать три года я чувствовал себя стариком — безнадежным неудачником.
А то мной вдруг овладевали совершенно беспричинные приступы хорошего настроения. Говорю «приступы» — потому что в профессии медиума, которую я тогда осваивал, хорошее настроение только мешает. Мертвецы — народ серьезный, и ладить с ними трудно, пусть у меня с детства был талант укрощать мертвецов.
И каждый раз, когда я думал о Лене (особенно, если представлял ее себе) меня охватывал беспричинный, иррациональный страх. Но не думать тоже почему-то было невозможно.
Я выучился наблюдать за ней в хрустальный шар. Помню, решил, что если увижу ее в институте, с друзьями, то пойму… отгадаю какую-то загадку, сложу какую-то головоломку… Она должна быть там другой, она не имеет права не носить маску!
Нет. Ни намека на решение не появлялось у меня. Она везде была одинаковая. Это сложно представить… Если у нее было плохое настроение, она не слишком старалась это скрыть, если ей было грустно — она молчала. Это случалось часто, потому что она вообще была человек серьезный. Случалось с ней даже так, что она сидела и молчала часами, глядя в одну точку, думая о чем-то своем. Может быть, обо мне? О чем-то еще?
Не знаю. В ее мысли у меня тоже ни разу не получалось проникнуть.
В Лене не было ничего, о чем можно было бы гадать. И все-таки разгадать ее я не мог.
Что бы я сделал, если бы время остановилось тогда, когда я смотрел на нее в хрустальный шар?.. В тот момент, когда мы оба смотрели друг на друга, не зная друг о друге ничего?
Я был бы рад, если бы время остановилось.
Мастерская действительно располагалась недалеко от трамвайных путей, в одном из тех зданий, что смотрят на мир слишком темными окнами, будто там, за этими окнами, ничего нет — пустота а фасады — декорации для пьесы. Стекла в рамах словно сделаны тем же мастером, что и зеркало в Лениной комнате: они отражают совсем не то, что заглядывает в них. И, верно, показывают они совсем не то, что за ними есть в действительности.
Иными словами, здание было очень старым, или, скорее, очень обшарпанным, потому что даже ста лет на Земле оно вряд ли насчитывало. Вывеска над дверями, казалось, тоже испытала на себе губительное воздействие войн и революций. Между тем, дольше года или двух она не могла тут висеть.
Мастерская оказалась закрытой: на двери висел большущий амбарный замок, окна выглядели немытыми с прошлого года. Сквозь слой размазанной пыли, впрочем, просвечивали холодные неприютные внутренности помещения, заваленные всяким хламом.
— Разорились, — вздохнула Лена, ссутуливаясь.
— Тут что-то не то, — не согласился Вик. — Такие штуки так просто не разоряются. Чувствуете? — обратился он сразу к Стасу и к Головастову.
Оба синхронно кивнули.
— Лена, можешь сказать, что тут произошло? — Вик подтолкнул девушку к запертой двери.
— Что я должна делать?!
— О господи! Да ты это делала уже сотни раз, и все-таки кто-то должен тебе подсказывать! Телепередачи помнишь?.. Как ты нам говорила, что где-то что-то не в порядке? Ну просто сосредоточься и скажи, сколько времени она проработала и куда потом делись те, кто в ней работал. Тебе это будет всяко легче, чем мне!