— А в Интернет залезть? — без особой надежды на успех спросила Лена.
Вик посмотрел на нее как на полную идиотку и покрутил пальцем у виска.
Лена вздохнула и, стараясь не обращать внимания на тяжелый взгляд Головастова, положила руку на холодный кирпич. После всего… после белых птиц, что взлетали вокруг ее столика… она поняла, как к городу нужно обращаться. Точнее, она не понимала раньше, но это пришло вдруг и сразу… возможно, потому, что она вспомнила, как Вик прикоснулся к рельсе, и вспомнила его улыбку, с которой потом он обратился к Стасу.
Да, город — чудовище. Чудовищ никто не любит. В крайнем случае, ими можно только повелевать, что обычно и делают городские маги Тринадцатого отделения. Лена тоже весьма далека была от любви. Но… город плакал вместе с ней, и она хотела попытаться плакать вместе с городом.
Она сосредоточилась. Холод в пальцах. Холод внутри здания. Холод в душе. В твое тело проникали? Они терзали тебя, милый? Они пытались подчинить себе тебя? Они залезли с ногами в твою душу, они медленно убивали тебя? Они хотели использовать тебя в своих целях, простых, даже вульгарных. Хотели денег, власти, жизни, что длилась бы бесконечно. Не обладая талантами даже для того, чтобы пойти в мафию, они ударились в оккультизм. Они хотели отыграться на тебе, воспользоваться твоей силой… потому что у тебя действительно есть сила, в отличие от них, всех прочих… Бедный- бедный… Хочешь, я тебя поцелую?..
Словно обжегшись, Лена оторвала пальцы от кирпича.
— Год и четыре месяца, — сказала она напряженно. — Заведующий приехал из Тюмени. Он — черная дыра. Две работницы. Путыкина Наталья Валентиновна и Черепанова Ирина Николаевна. Адреса… ну, в общем, я найду. Та, которая Черепанова… она очень странная. Да и первая… но вторая — страннее.
Лена привалилась к стене плечом и медленно сползла на землю. Станислав Ольгердтович еле успел ее подхватить.
— Что с тобой? — обеспокоено спросил он.
Вик отреагировал по-другому, как-то странно: резко отошел от них в сторону на два шага и оглянулся. Как и следовало ожидать, на улице в этот час никого не оказалось.
— Ничего, — сказала Лена, проглатывая комок в горле. — Ничего… так просто… показалось.
— Неужели это зашло так далеко, что вам уже больно общаться с городом? — напряженно спросил Матвей Головастов. — Хозяева…
— Нет, — Лена решительно отстранила Станислава Ольгердтовича и выпрямилась. — Просто голова закружилась. Знаете, эти трамваи…
— Хочешь не хочешь, а ни на чем другом отсюда не уедешь, — покачал головой Вик, слегка расслабляясь. — Говоришь, квартиры ты их найдешь? Тогда пойдемте на остановку.
По дороге Лена совсем справилась с собой. Она ловила сочувственные взгляды напарников. Да, конечно, они считают ее совсем слабой. В принципе, она такая и есть, но конкретно в этот раз слабость тут не при чем. Просто она думала о городе, а вышло — о Сергее. Словно город рассказал ей страшную сказку на ночь. Да только вот был день.
А еще — она мало сказала о странности Ирины Черепановой. Почему-то, когда она пыталась эту странность зацепить, перед ней вставал образ острой, словно игла, горы, нетвердо подпирающей небо.
Путыкина Наталья Валентиновна была замужем, имела дочь. Потеряв работу месяц назад, она еще до сих пор не нашла новой, и мыкалась в тисках перманентного безденежья, одновременно благословляя небом данную возможность отдохнуть.
Станислав Ольгердтович представился ей следователем по налоговым (Лена и Вик, соответственно, его ассистентка и студент-практикант, а Головастов с ними не пошел, остался пережидать во дворе), расследующим дело о закрытии мастерской. После того, как он заверил Наталью Евгеньевну, что лично к ней у него претензий никаких нет, и даже напротив, она проходит у них как исключительно законопослушный налогоплательщик, на пожилого симаргла излился настоящий поток слов.
— Верите ли, как я в этой мастерской вкалывала! — возмущенно втолковывала она Станиславу Ольгердтовичу, одновременно пытаясь успокоить вертящуюся под ногами дочку. — С восьми до восьми, а то еще и задерживаться приходилось! Ну, платили, правда, хорошо… Вот, стиральную машину купили, телевизор новый… И главное, по-честному, через пенсионный, — торопливо добавила она. — Теперь вроде и не знаю, как быть: с одной стороны, вроде как на работу выходить надо, на мужика-то моего зарплату не сильно протянешь, а с другой… — и она только рукой махнула. И добавила. — И Ленка-то заболела…
Ленина тезка, зажатая у мамы под мышкой, смотрела на симарглов карими глазенками. Было ей года четыре, не больше. Она безапелляционно заявила: