Она прикрыла глаза — совсем чуть-чуть, чтобы мир под ресницами слегка расплылся — и попыталась призвать Голиафа. Это, как ей говорил Станислав Ольгердтович, было не совсем мысленное усилие. Ты не входил в контакт с разумом зверя, ты просто подавал сигнал о себе: я здесь, я жду. Симорг мог соизволить или не соизволить откликнутся.
Они откликались всегда только с восходом солнца, на ночь запирая Ирий. Но Лена почему-то думала… надеялась, что важность того, что она хочет сделать, что ее внутренне напряжение, то, сколько она всего передумала, перечувствовала… Это ведь может повлиять на мироздание, да? Вселенная и так уже достаточно зла причинила ей. Должна же она хоть чем-то помочь!..
Минут через десять, когда Лена уже отчаялась стоять столбом, к ней подошел Вик.
— Убедилась? — спросил он без насмешки, с сочувствием. — Они приходят только тогда, когда считают нужным. Подожди до утра.
Лена не могла удержаться от неприязненного взгляда в его сторону. Она отчетливо понимала: что-то совершенно необходимо сделать этой ночью, а минуты уходят, одна за другой, и там, в городе, все ложатся спать и спят, и просыпаются… и готовятся к тому, что должно случиться в одиннадцать утра. И становится поздно, непоправимо поздно.
Почему она была так в этом уверена?.. Пожалуй, у нее не было никаких оснований, кроме смутного упоминания об основах и того, что она почерпнула из уроков города да в их с Сергеем совместных снах. Но на самом деле этого было довольно.
— Время… — Лена посмотрела на Вика искоса. — Ты… слишком долго существуешь, и поэтому забыл, что время тоже имеет значение.
На лице Вика появилось такое выражение, как будто его ударили: Лена уж никак не ожидала подобного эффекта от своих слов.
— Да… что б ты понимала! — откликнулся он с неожиданной детской обидой.
Внезапно — для себя — Лена развернулась и кинулась в лес.
Бегать по лесу — вообще чистая глупость, а к тому же еще и ночью… нет, только в дамских романах героиням в белых пеньюарах удается подобное. Да и то…
Правда, на Лене был совсем не пеньюар, да и заросли скоро кончился… начался лес совсем другой, сухой, сосновый. Но она скоро поняла, какая это все равно глупость — бежать (не столько поняла, сколько задохнулась и пару раз весьма болезненно подвернула ногу) — и пошла спокойно. Более или менее. Та нервная струнка по-прежнему сидела в ней никуда не отпуская, Лена чувствовала, что надо по-прежнему наращивать и наращивать темп, насколько это возможно.
А возможно, в принципе, было.
Небо над густыми верхушками сосен почему-то странно светилось, хотя только что над лугом было совершенно темным — словно что-то неподалеку отбрасывало на него удивительный прозрачно-перламутровый отблеск. От этого так же светился ровный чуть сероватый слой сброшенных игл под ногами. Темные, словно на негативе, бесконечные ряды сосновых колонн тянулись в бесконечность, в мутную перспективу. Храм, только нерукотворный.
Идти все равно оказалось тяжело: желтая хвоя пружинила, кроме того, под ноги часто попадались незаметные шишки. Мелкие, они словно нарочно заставляли спотыкаться. И царила тишина. Невозможная, невероятная тишина, которую Лена вряд ли когда бы получила возможность испытать в земном лесу. Тумана не было, но серебристый странный свет с неба клубился между стволами, похуже самого тумана. Его тонкие серебристые пряди напоминали звуки мелодии, которая никогда не была сыграна или была сыграна очень давно. Но странно — Лена долго не слышала ничего кроме шума в ушах и не осознавала, что вокруг нее. Она думала только о том, как бы найти симорга и улететь отсюда. Она чувствовала, как с каждой секундой, каждым шагом, каждым вздохом времени становится все меньше. И все меньше остается шансов на… что? На то, что она будет с Сергеем?
Смешно.
Этого никогда не случится.
И вот когда слово «никогда» дошло до нее своей ужасающей определенностью — а ведь и в самом деле не было и не будет впредь для них никакой возможности — она остановилась. Оглянулась.
Кругом нее были только серебро и чернь, словно на благородной гравировке. И звон. Легкий, на самой грани слышимости, в котором еле можно угадать музыку.