Последний шаг до клетки проделала уже на автомате, не отрывая взгляда от развернувшейся передо мной по сути драмы.
Кровь. Синяя. Свершенно не похожая на человеческую — ярко-красную…
К горлу поступил комок. А сознание прогнулось под гнётом воспоминаний, до этого момента казалось уже забытых…
Я, скорчившаяся на полу, онемевшими руками прикрывающая живот… Боль, скручивающая, выворачивающая наизнанку… Горячая влага на бёдрах… И ОН… Его окровавленные руки… Пятна на рукавах его белоснежной, идеально отглаженной мною рубашки… И глаза… ЕГО глаза, полные ужаса. Казалось в тот момент, ужас содеянного смог на мгновения пробить годами отращиваемую шкуру зверя. Ужас от осознания по сути убийства собственного ребёнка смог пробить ЕГО броню! Тогда, был единственный раз, когда я видела страх в ЕГО глазах…
— Лэйра?
Вздрогнув, отвела взгляд и посмотрела на стоящего рядом Глэвиуса. На его лице было ничем не прикрытое беспокойство.
— С вами всё в порядке?
— Да, я в норме, Глэвиус. Мурфы… Мы не можем их оставить вот так.
— Но и помочь мы им ничем не можем к сожалению. Я не чувствую тепла от детёныша. Да и родитель… Мы ничем ему уже не поможем. А остальные… Коллективный разум, являющийся их сильной стороной, в такие моменты становится слабостью…
Не чувствует их тепла? Это особенность его расы?
Но эти вопросы вспыхнули у меня в голове и так же быстро угасли. Все мысли сейчас были совсем о другом. Не желая этого признавать, я всё же понимала, что Глэвиус прав. Мне было их искренне жаль, мурфов. Очень жаль. В подобной ситуации мне было бы жалко даже собаку, а это разумные существа. Но я смотрела на них и понимала, что мы бессильны. Неподвижный крохотный детеныш и такая же не подвижная мать. Или отец? Глэвиус вроде говорил, что мурфы гермафродиты. Родитель в таком случае — довольно удачное определение. Хотя какая разница? Давшее жизнь существо судя по всему мёртво, как и новорожденный детеныш. А остальные в шоке. Если у них коллективный разум, то эта боль для них сейчас общая — одна на всех. Поэтому они и не реагируют ни на что извне. До них не достучаться. Не сейчас. А времени у нас больше нет. Что делать? Тащить их силой? Их много, даже если запрячь в носильщики всех скарров… Да и не выход это. Скарры нужны максимально собранные и готовые к неожиданной атаке. Руки у них должны быть свободные. Да и долго мы их таскать сможем? Что если они вообще в себя не придут?
Буквально переступая через себя, я отвернулась. Кто бы знал, как тяжело мне это далось…
Торговцы… Мой взгляд упал на них. Они стояли и пристально смотрели на меня. Понимали, что решается их судьба. Я не Господь чтобы решать кому жить, а кому умирать. Но мне придется это сделать сейчас. Решить, стоит ли освобождать этих пленников или не вмешиваться в судьбу и оставить всё как есть. Не я привела их на этот корабль. Не я засунула в клетки. И убью их не я. Но тяжесть выбора осядет именно на моих плечах.
Я вздохнула тяжело и пробежала взглядом по нестройным рядам оборванных, угрюмо смотрящих на меня существ: людей и не людей. Последний нерешенный момент. Последнее, что нас всех здесь держит. Я молча смотрела на них. Можно было бы обратиться к кораблю. Соединиться с ним сознанием. Выбрать одного из этих и "прочитать", как я прочитала ту мразь, капитана работорговцев. Но я не могла себя заставить сделать это снова, сделать умышленно. Добровольно окунуться снова в эту грязь, наполненную извращенными желаниями и животными инстинктами. Страхом. Яростью. Жаждой наживы. Похотью. Снова прочувствовать боль невинных жертв, пропустить через себя их страдания, их отчаяние, их обреченность. Их осознание того, что спасения не будет. Слишком много лет я сама была безмолвной жертвой, без единой надежды на спасение. Снова окунуться во всё это — всё равно, что вернуться назад, к НЕМУ…
Не могу!
А выпустить их всех, ожидая в любой момент ножа в спину или чего похуже… Подлого удара, когда меньше всего его ждёшь… Предательства в самый ответственный, решающий момент… И ведь рисковать мне придется теперь не только собой. Я на такую глупость не пойду! А проводить опросы и собеседования нет времени!
Рука Глэвиуса легла мне на плечо, сжала едва ощутимо. И эта безмолвная поддержка пришлась как никогда кстати.
Я вздохнула глубоко и отвернулась. Да простит меня Бог!
— Эй, Леди, я смотрю вы не равнодушны к чужой судьбе? Мальца вон пожалели, под крылышко к себе взяли…
Я замерла и медленно обернулась. Этот голос… Хриплый, словно прокуренный. Именно он затыкал тогда языкастого синего гадёныша.
Найти того, кто говорил, труда не составило. Он стоял, почти касаясь прутьев, и пристально, с прищуром, смотрел мне в глаза.
Я буквально кожей ощутила как напрягся стоящий рядом Глэвиус. И, клянусь, почувствовала злость скарра, приближающегося к нам сзади!
С каждой минутой всё веселее… Я теперь его на расстоянии чувствую?!
Настала моя очередь ложить руку на плечо Глэвиуса, но уже не в жесте немой поддержки, а успокаивая. Затем обернулась и, встретившись взглядом с холодными сейчас, чёрными глазами, резко мотнула головой. И не дожидаясь реакции, вернула взгляд незнакомцу.
Это был пожилой мужчина, лет пятидесяти, может пятидесяти пяти. Крепкий, жилистый, с проседью в пепельно-русых, взъерошенных волосах. Грубоватое лицо с большим носом и тонкими губами. И пронизывающий взгляд льдистых серых глаз. Непростой товарищ. Капитан?
Прищурилась и холодно спросила:
— И что? Решили этим воспользоваться? Только учтите, моё "небезразличие", как вы выразились, на абы кого не распространяется…
Мужчина усмехнулся, скривив губы:
— Да нет, не будем мы биться головой в закрытый люк. Мы своё похоже уже отлетали. Когда на это дело подвязывались — знали, на что шли. Да и нет среди нас розовых и пушистых. Ты это… девчонку только забери, не место ей здесь. Не при делах она, о грузе нашем не знала ничего. За отцом попёрлась, дурында малолетняя. Космосом всё бредила. На корабль к нам тайком пробралась, космическая волчица, астероид мне в печень!
Мужчина смачно сплюнул, а я зависла.
ДЕВЧОНКУ?!?
— Где…?
Только и смогла сказать.
Толпа расступилась, явив мне находящихся в задней части клетки раненых. Я скользнула взглядом по двум лежащим на земле мужчинам. Тяжелораненые. Не жильцы, я такие раны уже видела. Рядом с ними сидели еще двое. Один, молодой, очень симпатичный парень, с перетянутым грязной тряпкой окровавленным бедром, подпирал спиной второго, пожилого, очень худого мужчину с перевязанной головой. Которого, сидя на коленях, держал за руку… Сначала мне показалось, что мальчишка. На вид лет тринадцати-четырнадцати, в потёртых, видавших виды широких штанах, безразмерной рубахе явно с чужого плеча, судя по закатанным в несколько раз рукавам, и старой кепке. Но когда из под кепки на меня зыркнули огромные голубые глазищи, обрамленные густыми чёрными ресницами, я растеряла последние сомнения. Девушка. Совсем молоденькая девушка, на вид не больше пятнадцати лет.
Полный ахтунг!
Девчонка с вызовом зыркнула на меня снова. Но тут, находящийся до этого без сознания, мужчина, которого она держала за руку, болезненно застонал и она тут же забыла обо мне, переключив всё своё внимание на…
— Это ее отец?
— Да, леди, ему досталось во время нападения этих тварей на наш корабль. С головой совсем беда. Я за свою жизнь ран всяких повидал немало. Та, что у него — совсем нехорошая, шансов подняться на ноги мало. Да и честны будем, стоит ли ему возвращаться в сознание, учитывая то, что нас ждёт. Пусть лучше так… А девчонка… Забери её, леди, спаси дурынду!
Я внимательно посмотрела на этого мужчину и уже даже открыла рот чтобы ответить, как… Ну какой подросток смолчит, когда так бесцеремонно решают его судьбу в обход его собственного, единственно правильного, мнения?
— Я никуда не пойду! Я не брошу отца!
— Молчи! Вот же дура, девка! Не жилец он уже. К тому же Сильви вряд ли хотел бы чтобы ты здесь загнулась на пару с нами!