Лихорадочно метаясь, я выскочила на улицу прямо в тапках, не помня себя от ужаса. Холодный воздух обжёг лёгкие, но я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей тревоги. Бегом бросилась к единственным ближайшим соседям — дому Ника.
Я заколотила кулаками в дверь, не жалея сил. Удары отдавались в ладонях, а на дереве оставались бордовые следы. Сейчас я могла напугать кого угодно: взлохмаченные волосы, заплаканное лицо, платье, изодранное в попытках помочь, и руки, покрытые алыми разводами.
Никто не открывал.«Ника нет дома… Я и так это знаю. Его мама, скорее всего, как обычно, в ночную смену…» — мысль промелькнула и исчезла, оставив лишь горькое осознание собственного бессилия.
Я опустилась на порог, чувствуя, как последние силы уходят сквозь пальцы, словно песок. Куда бежать? Что делать? В голове царил хаос, а сердце билось так, будто готово было вырваться из груди.
И тут… Замок щёлкнул. Дверь тихонько приоткрылась.
За ней стоял дедушка Ника. Я даже не знала, что он уже выписан из больницы.
— Помогите! — вырвалось из меня сбивчивым шёпотом, переходящим в истеричный крик. — Мама… Она… Ей нужна помощь! Скорая! Пожалуйста!
Я бросалась к нему, хватала за руки, пыталась объяснить, что случилось, но слова путались, сливались в бессвязный поток. Дедушка Ника, к его чести, не растерялся. Он сразу понял, что ситуация критическая, и, не задавая лишних вопросов, достал свой коммуникатор.
Надо отдать должное: скорая помощь примчалась удивительно быстро — или мне так показалось из‑за накатившего отчаяния. Время снова потеряло смысл. Всё происходило как в тумане: медики в белых халатах, их чёткие, уверенные движения, носилки, мигающие огни…
Дедушка Ника не оставлял меня в одиночестве ни на секунду. Он накинул мне на плечи плед, пытаясь согреть, но я продолжала дрожать, как осенний лист на ветру, не в силах унять эту внутреннюю дрожь.
Медработники погрузили маму в карету скорой помощи. Меня забрали вместе с ней — как сопровождающую. Я даже не помнила, выключила ли свет в доме, закрыла ли дверь. Ничто из этого сейчас не имело значения.
Всё, что осталось — это страх, холод и отчаянная надежда, что мама выживет.
Я бежала — изо всех сил, задыхаясь, едва чувствуя под собой ноги, — за каталкой, которую медики стремительно катили по стерильно‑белому коридору больницы. Колёса ритмично стучали по плитке, отдаваясь в ушах как барабанный бой, а я лишь мельком успевала ловить взглядом бледное лицо матери, скрытое под кислородной маской. Её рука безвольно свисала с края, и этот вид пронзал меня ледяным ужасом.
Когда дверь реанимационного блока с глухим щелчком захлопнулась прямо перед моим носом, я остановилась как вкопанная. В этот момент до меня с запоздалой ясностью дошло: на ногах у меня всё те же домашние тапки — потрёпанные, с оторванной подошвой, которая теперь сиротливо болталась, цепляясь за пол. Один неверный шаг — и она окончательно отлетела, оставшись лежать на холодной плитке, словно жалкий символ того хаоса, в который превратилась моя жизнь за последние часы.
Я стояла, оглушённая тишиной, которая вдруг обрушилась на меня после бешеной гонки. Что делать дальше? Куда идти? Мысли путались, растворяясь в гуле собственных переживаний. Ноги сами понесли меня вперёд — бесцельно, механически. Коридор тянулся бесконечно, его стены смыкались где‑то вдали, но я шла, не замечая ничего вокруг. Лишь когда впереди забрезжил яркий свет, я осознала, что приближаюсь к приёмному покою.
Там, в зоне ожидания, стояли ряды кресел для посетителей — безликие, пластиковые, но в тот момент они казались мне единственным возможным пристанищем. Я брела, словно призрак, едва различая очертания предметов сквозь пелену слёз. Наверное, со стороны я выглядела… как? Как выжившая из ума? Как ребёнок, потерявшийся в страшном сне? Одежда в пятнах крови, растрёпанные волосы, дрожащие руки, сжимающие обрывки платья и подошву от тапка. Да, именно так — как человек, которого только что протащило сквозь ад.
Наконец я вышла в приёмный покой. Резкий свет ламп ударил по глазам, заставляя на мгновение зажмуриться. В этот миг дверь больницы распахнулась, и на пороге возник Ричард. Его лицо — обычно насмешливое, с этой фирменной ехидной ухмылкой — сейчас было непривычно серьёзным, даже встревоженным. Ни тени иронии, ни намёка на привычную браваду. Только напряжённый взгляд, в котором читалось искреннее беспокойство.
И тогда — не думая, не анализируя, не пытаясь подобрать слова — я рванулась к нему. Ноги подкосились, но он успел подхватить меня, прежде чем я упала. Его объятия стали единственным островком стабильности в этом обрушившемся мире. Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как дрожат собственные плечи, как горячие слёзы пропитывают ткань его рубашки. Всё, что накопилось за этот кошмарный день — страх, вина, бессилие, — вырвалось наружу в беззвучных рыданиях.