Сим обладал феноменальной памятью, но что-то в конце жизни ему придется откапывать в кладезях жизненного багажа. Этот же вечер впечатался в его память с мельчайшими подробностями.
Он запомнил, как перед снесенным домом, в высоком кресле на тротуаре восседала какая-то полная женщина, освещенным двумя лампами, и ей делал завивку парикмахер, объяснявший в рупор зевакам, что эта прическа — самая практичная и сексуальная.
— Всем дамам, которые желают сделать новую прическу не придется долго ждать — каждая получит свое! — Обещал пронырливый малый.
— А вы? Вы хотите получить свое? — пошутил Сим, сжимая ее локоть.
Она рассмеялась грудным смехом, от которого его бросило в дрожь.
В полумраке накуренного кафе, они танцевали тесно, слишком тесно прижавшись. Она, наверняка, почувствовала его желание и именно в этот момент спросила:
— Кажется, вы довольно известный французский романист?
— Пока написал всего шестьдесят романов.
— Полагаю, что один из них я читала. Мельком пробежала в поезде. Вообще, я читаю лишь английские книги.
— И кого из авторов предпочитаете?
— Генри Джемса… в основном.
Больше никаких познаний в сфере мировой литературы — ни русской, ни американской, ни французской она не проявила.
— Почему вас не переводят на английский?
— Меня переводят уже более десяти лет. Переведены тридцать романов.
— Конечно, в душе я француженка, хоть и воспитывалась в Оттаве. Все мои предки по материнской линии были французами.
— А семья отца?
— В 1850 году мой дед был одним из самых знаменитых премьер-министром Оттавы. А дядя… — Она говорила и говорила, упоминая своих родственников, добившихся высокого общественного положения.
Он почти не слушал, задавал вопросы машинально и лишь тупо смотрел на нее, ощущая всем телом ее присутствие рядом.
Ее волосы, щекотавшие его подбородок, пахли горько. Худая и гибкая, она все теснее прижималась к нему. И чем больше пили они виски, тем теснее становились объятия.
Музыкант — красивый негр, игравший блюзы, сделал паузу. Вдруг просияв улыбкой, она оставила Сима:
— Подождите меня! — и направилась к негру. Они сели за столик, мисс Уимэ что-то писала в блокноте, музыкант охотно говорил, иногда срывался к фоно и наигрывал обрывки мелодий.
Она вернула обратно, явно довольная, что на нее смотрела вся публика.
— Это твой знакомый? (Сим не помнил, в какой момент они перешли на «ты»).
— Это очень известный пианист. Я слышала несколько его пластинок. Мой отец в прошлом был журналистом и музыкальным критиком. Вот я и выдала себя за журналистку и сделала вид, что беру у него интервью.
— Ты записывала, что он говорил?
— Разумеется, нет! Только дела вид. Это так интересно — играть роли!
Он положил руку на ее колено, посетители из благовоспитанных буржуа, стали коситься на разнузданную пару, демонстративно оборачиваться и осуждающе шипеть — в те времена в Америке были весьма пуританские нравы. Жорж и Дениз вели себя вызывающе, они шокировали, и это еще больше подогревало желание. На сувенирной стойке он купил ей деревянную утку с выводком утят, в память о прогулке в сквере.
— Я должна была уехать сегодня вечером, но на поезд давно опоздала, а в гостиницу уже не устроишься. — Вид у Дениз был виноватый и, в то же время, насмешливо-манящий.
— В моем номере хватит места для двоих.
— Нам придется пройти почти пятьдесят кварталов.
— Может, взять такси? — предложил он, сгорая от нетерпения.
— Я обожаю ходить пешком!
— Это и мое любимое занятие. Каждый новый город я непременно вначале обтопаю ногами. Но, надо же перекусить?
— Вон из той забегаловки пахнет яичницей с салом! — она показала на какой-то сарай. Там, в самом деле подавали яичницу, горячие сосиски и хот-доги. Она заказала себе хот-дог, который ела на ходу с видом простоватой школьницы.
— Обожаю есть на улице хот-доги и мороженое.
Она не переставала болтала без умолку, лицо ее постоянно менялось — то она преображалась в наивную девочку с распахнутыми глазами, то в надменную буржуазку с поджатыми губами. Сименон не мог оторвать от нее взгляд. Они часто останавливались, что бы поцеловаться.
— Ты не будешь возражать, если я сниму туфли? Ноги натерты, а нужно пройти еще десять кварталов.
Сбросив туфли, она пошла по асфальту в чулках.
— Моя мать из очень богатой семьи. В пятнадцать лет у меня была верховая лошадь, дед владел в Монреале целой улицей. Но потом он разорился, пропадая в игорных домах, и оставил моему отцу лишь один большой загородный дом… — Она снова пустилась в рассказы о родственниках, сделавших блестящую карьеру, о своей любви к музыке, о том, что воспитывалась в женском монастыре…