Война замедлила своего коня над тем, что когда-то было Нью-Йорком. Манхэттен превратился в остров из расплавленного стекла и искорёженного металла. Статуя Свободы лежала поверженная, и её факел погас навеки. Мосты рухнули в воду, небоскрёбы склонились, словно травинки под ураганным ветром.
— Как красиво, — прошептала Война, и голос её был полон искреннего восхищения. — Они превзошли сами себя. Даже я не могла мечтать о таком совершенстве разрушения.
Она повернула коня на восток, где горел Лондон. Темза вскипела и испарилась, оставив после себя дымящееся русло. Биг-Бен расплавился, и его часы навеки замерли на времени удара. Тауэр рухнул, погребая под собой королевские сокровища, которые теперь никому не нужны.
Мор настиг её там, его бледный конь брёл по развалинам, и там, где ступали его копыта, выползали крысы, уже заражённые чумой нового времени. Радиационная чума, более страшная, чем всё, что знало человечество.
— Видишь этих выживших? — указал на группу людей Мор, выбирающихся из разрушенного метро. — Они думают, что спаслись. Но я уже пометил их. Через день начнётся рвота и диарея. Через три дня волосы выпадут. Через неделю кожа слезет лоскутами. Через две они будут молить меня о смерти.
— И я приду к ним, — откликнулась Смерть, появляясь рядом на своём чёрном коне. — Но не сразу. Сначала они должны испытать всё, что уготовано им.
Голод скакал по тому, что осталось от сельскохозяйственных регионов. Долина Напа в Калифорнии, знаменитая своими виноградниками, превратилась в выжженную пустошь. Огненный шторм пронёсся по ней, не оставив ничего живого. Тосканские холмы, где веками выращивали оливки и пшеницу, покрылись радиоактивным пеплом. Рисовые террасы Бали, чудо человеческого труда, исчезли под слоем ядовитого дождя.
— Урожай этого года не состоится, — произнёс Голод с мрачным удовлетворением. — Как и следующего. И того, что после него. Земля будет мёртвой минимум сто лет. А я буду царствовать над выжившими, превращая их в скелеты, обтянутые кожей.
Четыре всадника встретились над Северным полюсом, где льды уже начали таять от жара ядерных взрывов. Они стояли на границе мира, наблюдая, как планета корчится в агонии.
— Наша работа здесь почти завершена, — произнесла Война, вкладывая меч в ножны. — Люди сделали большую часть сами. Нам осталось лишь закончить начатое.
— Я останусь надолго, — прохрипел Мор. — Мои болезни будут терзать выживших десятилетиями.
— Я тоже, — кивнул Голод. — Ядерная зима продлится годы. Они узнают, что значит настоящий голод.
— А я, — оглядела своих спутников Смерть, — буду ходить между ними каждый день, каждый час. Моя коса не знает устали.
Они развернули своих коней и разлетелись в разные стороны, продолжая свою работу. Война скакала над полями сражений, где выжившие солдаты всё ещё пытались стрелять друг в друга из-за границ, которые больше ничего не значили. Мор призраком бродил по руинам больниц, где врачи пытались лечить неизлечимое. Голод стоял над пустыми складами и разграбленными магазинами, наблюдая, как люди убивают друг друга за банку консервов. Смерть же была везде. Её чёрный конь скакал без устали, а коса не переставала жать.
И над всем этим, в небе, скрытые облаками радиоактивного пепла, наблюдали те, кто собирался за круглым столом. Они видели всадников, видели страдания, видели конец. И каждый думал о своём.
Судьба сжимала обрывок серебряной нити, чувствуя, как последние петли распускаются под её пальцами. Жизнь рыдала, видя, как умирает всё живое. Надежда упрямо светилась тусклым светом, отказываясь гаснуть даже сейчас. А Мудрость записывала последние строки в свою книгу, фиксируя урок, который человечество так и не выучило.
Часы судного дня исчезли в пустоте. Комната, некогда заполненная, опустела. На столе остался лишь древний фолиант, чьи страницы были исписаны циклами существования. Рядом с ним лежало пустое веретено Судьбы, готовое принять новую пряжу. На последнем развороте книги золотыми буквами проявилась надпись: