«1. Уничтожение всех узаконенных конституциями правительств.
2. Уничтожение частной собственности.
3. Запрет права наследования.
4. Запрет патриотизма.
5. Запрет семейных отношений.
6. Запрет религии.
7. Создание Мирового правительства».
Слушая второй и третий пункты, Мейер Ротшильд нервно заерзал на высоком стуле, но де Монбар сделал успокаивающий жест покачиванием ладони:
— Дорогой друг, это касается лишь тех, кто вне круга. К нам с вами это не будет иметь ни малейшего отношения.
Пройдет полвека, и сын Мейера Ротшильда, Амшель Мейер фон Ротшильд, уже удостоенный титула барона, произнесет ставшую бессмертной фразу: «Позвольте мне печатать и контролировать деньги государства, и мне будет безразлично, кто устанавливает его законы». Тем самым он констатировал простую истину о тотальной первичности финансов в сравнении со всем остальным.
Джеб читал «Хроники» страница за страницей и словно своими глазами видел все описанное в книге. Ни одно из событий не было случайным. Словно невидимая рука вела историю по написанному тамплиерами сценарию. Даже в мелочах. Ведь во время Французской революции король Людовик XVI с семьей был заключен в тюрьму форта Тампль, возведение которого еще в XII веке начали тамплиеры. Король находился в Тампле вплоть до последнего своего дня, наступившего в начале 1793 года.
Париж, площадь Революции,
21 января 1793 г.
К эшафоту короля вел священник-ирландец, утром того же дня исповедовавший и причастивший Людовика в тюрьме Тампля. Ему приходилось поддерживать короля за руку, и, как вспоминал аббат, он даже опасался, что мужество оставит Людовика. Однако у самого подножия эшафота король высвободил руку и сам, без поддержки, твердым шагом прошел к гильотине. Он хотел обратиться к народу, но толпа требовала кончать с тираном немедленно. И уже опустив голову на плаху, он воскликнул: «Народ мой, я умираю безвинно!»
Нож гильотины упал в 10 часов 22 минуты утра, как это отметил руководивший казнью Шарль Анри Сансон. Один из его помощников поднял голову короля, демонстрируя ее обезумевшей от радости толпе, оравшей: «Да здравствует народ! Да здравствует Республика!»
Неподалеку от эшафота стояла группа членов Якобинского клуба, того самого, который был инициатором и организатором революционного правительства. Создан клуб был усилиями «Баварских иллюминатов», к тому времени уже изгнанных из Баварии, и на деньги семейства Ротшильдов, но по большей части на средства, почерпнутые из бездонной казны тамплиеров.
Среди группы якобинцев выделялись два человека, явно не похожие на других: высокий чернобородый мужчина лет сорока пяти и его сосед, седой и неопрятный старик, одетый в какой-то замызганный халат. Тем не менее голову его украшал традиционный колпак санкюлотов. Помощник палача все еще демонстрировал толпе отсеченную голову последнего монарха — последнего, в этом были уверены все, — толпа орала от восторга, но в какой-то момент вопли стихли. Молчали и барабаны. В наступившей внезапно тишине раздался резкий крик:
— Ты отомщен, де Моле!
Рослый якобинец переглянулся со своим соседом. Лицо его выражало брезгливость.
— Дешевые лицедеи. И здесь не удержались. Словно де Моле что-то значил.
Старик, напротив, казался вполне довольным.
— Полно вам, де Монбар. Зато до чего эффектно.
Его собеседник был непреклонен:
— Связывать имя тамплиеров со всем этим, тем более прилюдно — это ли не глупость?
— Ничего страшного. Толпа понятия не имеет, что вообще значил этот истерический вопль.
— Пожалуй, — кивнул Андре де Монбар, хранитель ордена и человек, приближенный к Робеспьеру. — Однако не припомню, чтобы какой-нибудь идиот, когда в прошлом году казнили более трех сотен священников, каждый раз орал об «отмщении за де Моле».
— Для этого на эшафот, — улыбнулся старик, — надо было бы возвести папу римского.
— Идея неплоха, — согласился де Монбар, — но труднореализуема.
— Пока. Пока… — уже без улыбки заметил Ахашверош.
Глава 26. Прощание с Николь
Артур сварил две чашечки крепчайшего эспрессо и, войдя в кабинет, поставил их на стол. Подойдя сзади к Эли, он поцеловал ее в голову и, прежде чем сесть рядом, поинтересовался: