Обрывки фраз – «что за разгром», «результаты КТ пришли» – едва доносились до сознания, пока он, сжавшись и трясясь, пытался осознать в пространстве своё тело.
- Трещина височной кости, непроникающий дефект от пули, в мозгу чисто…
На нём не было одежды. На глаза сползал бинт. Нога болела с новой силой, стянутая свежей повязкой.
- …там все передние зубы – импланты. Клыки и по шесть штук между ними, я даже снимок распечатал, смотри! Точно как собачьи…
И только в этот момент Вонючка понял, что он гол полностью, абсолютно. Потому что прижатыми к голове руками он мог без помех осязать свою шею.
В палату уже вошли санитарки – поднимать и вязать буйного, прибирать побитые растворы, – когда затихший было парнишка вдруг вскинулся из угла: с перекошенным лицом, с круглыми, безумными от ужаса глазами.
- Ошейник… Где мой ошейник?! – Тощие руки метнулись к горлу, соскользнули, пачкая ошрамованную грудь кровью; девять пальцев панически вцепились в ключицы. – Г-где…
Больше не вышло ни слова: он как будто пытался что-то сказать и не мог, только хватал воздух жуткой острозубой пастью и таращился, таращился, закрыв обеими ладонями шею…
- Уложите его. Осторожно, зубы! Он совсем, похоже, не с нами, может и куснуть…
Вонючка не мог куснуть, даже если бы имел возможность. Он не отнимал дрожащих рук от шеи, беспомощно сжимал пальцы, будто всё ещё надеялся ощутить под ними свой ошейник. Вдруг ошибся, вдруг показалось?..
- Идём, идём-ка, милок… – Пожилой санитарке не пришлось применять силу: Вонючка послушно поднялся с пола и позволил уложить себя на кровать – застывший, безвольный, как кукла. – Вот так-то бы сразу. Давай тебя накроем…
Без ошейника было холодно. Без ошейника было жутко, потерянно, пусто – ни защиты, ни принадлежности, и не согреться никак, не помогут собственные ладони: согреть и успокоить могли только руки хозяина.
- Может, от наркоза так отходит… А может, от контузии? Через недельку, если так же будет, психиатра пригласим…
Голоса затихали вдали, медсестра, ворча, что-то делала с перепачканной в крови безвольной рукой, крепила обратно к груди проводки… Вонючка уставился в потолок широко распахнутыми глазами. Одним махом, рывком, перехватившим дыхание и обледенившим кожу – вдруг осозналось простое и страшное: Вонючка подвёл хозяина. Вонючка не выполнил приказ защищаться – и потому лишился ошейника. Вонючка недостоин больше быть собакой.
Комментарий к 18. Опустевший вагон (1) https://vk.com/kalech_md?w=wall-88542008_1620
тут есть карта местности...
====== 18. Опустевший вагон (2) ======
Утреннее пробуждение Гриша напоминало выход из комы. Конечно, младший боец Второго Отряда понятия не имел, каково это – выходить из комы, но осознание того, кто он, зачем он и на каком он свете, заняло, кажется, целую вечность.
Что вчера было? Сколько он выпил? Кто бил его ногами, кто нагадил в рот? Кто до казарм довёз, в конце-то концов?..
Всплывающие в памяти картинки – руль служебного джипа, дорога в свете фар – намекали, что Гриш довёз всех сам. И даже ехал вроде бы ровно… А потом – поймал глюк?.. Да такой, что топтанул педаль газа в пол и гнал, как сумасшедший, до самого Дредфорта, чудом машину не разложив на повороте… Припомнить теперь, что же ему такое померещилось в темноте, казалось нереальной задачей – осталось только смутное ощущение ужаса. Ну да и ладно, не больно-то хотелось…
Гриш привстал и огляделся, расплатившись за резкое движение приступом тошноты. В комнате властвовал бардак, из горы тряпья на соседней койке торчали ноги в сапогах, а ещё одно тело храпело на полу, так и не доползя до цели. С улицы проникали невыносимо яркие солнечные лучи и шум – слишком уж много шума… Р-раз – и свет будто обрубило на секунду: что-то огромное, тёмное пронеслось мимо окна сверху вниз.
«Что за…» – Гриш выглянул – и онемел, застыв: прямо на его глазах с фасада соседней казармы обрушился болтонский флаг – так вот что это было!.. На месте упавшего полотнища развернулось, плеснув оранжевым, новое – с головой лося.
Секунда шока – и озарение памяти пришло внезапно, рывком, будто холодной водой окатило: тринадцатый дорожный столбик, фигура на обочине, глаза господина Рамси из темноты – и страшная, страшная новость… Болтоны мертвы. В Дредфорте смена власти.
Гриш потерянно осел обратно на кровать; тяжёлые с похмелья мысли осоловело мотались по кругу – зациклившись почему-то на десяти выстрелах в лицо. От него же ничего не осталось… Как шефа опознали в таком виде? Может ли быть, что…
Неуклюже встрепенувшись, Гриш бросился к умывальнику. Ещё одну мысль, совсем дурацкую теперь, при свете дня, – «Разве призрак является не в том виде, в каком умирал?» – он додумывал, уже натягивая торопливо сапоги.
Незаметно одолжить служебный джип не оказалось проблемой, как и выбраться на Южную Трассу: главная база болтонских молодцев кипела, как котёл с крупой. Лихорадочно отсчитывая дорожные столбики – двадцатая лига, девятнадцатая, восемнадцатая, – Гриш не мог избавиться от ощущения, что занимается глупостью – вместо того, чтоб пытаться найти своё место в суматошно меняющемся мире. Наивный идиот, гоняющийся за своими пьяными глюками! Но если был хоть малейший шанс… означавший, что он бросил шефа ночью на дороге одного, обессиленного и наверняка раненого… Об этом даже думать не хотелось, но Гриш знал: если он не проверит то место, то будет последней крысой, которая сбежала с тонущего корабля, трусливо поджав грязный хвост. Он стал частью Второго Отряда – а значит, обязан был охранять Рамси Болтона до конца!
Оставив машину у тринадцатого столбика, болтонский молодец заспешил назад по обочине – по рифлёным следам протекторных подошв: они были глубокие и размазанные, будто кто-то тяжело волочил ноги, ковыряя грязь. «Мало ли кто мог тут идти», – успокаивал себя Гриш, следуя беспорядочно-волнообразной траектории, – всё тревожнее тиская во вспотевшей ладони ключи. Да так и похолодел, остановившись резко – будто на стену налетел, – когда увидел на кромке асфальта раздавленные солнечные очки. Значит, не померещилось.
Заглянуть через край дорожной насыпи – сбитый, обрушенный – было так страшно, что разом стали ватными ноги. Медленно, как на казнь, ковыляя ближе, Гриш осознавал: если там, внизу, окажется труп, это будет его вина, только его, и прощения он себе никогда не найдёт.
Внизу был кювет – развороченный, ощеренный подмёрзшим за ночь рельефом измятой грязи. Следы из него вели прямиком через поле, в сторону видневшейся невдалеке деревни. Гриш попятился, споткнувшись, и стремглав бросился к машине.
Джори Кассель, начальник охраны Винтерфелла, занялся поручением лорда Старка лично: опыт работы следователем делал его лучшим исполнителем для такой задачи. К моменту визита в реанимацию районной клиники Пайра – утром, когда ушла сонная ночная смена и явилась дневная, – он был во всеоружии: фотографии с места происшествия, показания спасателей, а также вся информация о единственном выжившем, которую удалось раздобыть за ночь. Парень должен был оказаться совершенно съехавшим с катушек – если хоть половина того, что узнал о нём Джори, была правдой.
- Опять на полу! – возмутился лечащий врач, прервав рассказ о больном на входе в палату: крайняя слева койка была разворошена и пуста. – Ночью привязанный лежал, после того как слез пару раз, а утром пришёл заведующий и сказал отвязать…
Паренёк обнаружился в углу – именно такой тощий и разрисованный шрамами, как представлял себе Джори, вот только волосы оказались не лохматые, а коротко остриженные; он спал, свернувшись в опутанный простыней комок и закрыв забинтованным предплечьем шею.
- Я дальше справлюсь, спасибо, – уверенно кивнул Джори врачу.
Пациент вскинулся от первых звуков голоса и, отшатнувшись глубже в угол, тревожно заморгал. У него на лбу была растрёпанная повязка, на щеке – стянутый парой швов свежий порез. И всё, ни единого шрама на лице, в отличие от тела, – как будто болтонский ублюдок не хотел портить ему внешность…