Взгляд упал на кочергу у печи. Крюк на конце напоминал вопросительный знак. «Вот она, новая жизнь — начинается с кочерги и ледяной воды».
— Алексей? — позвал я, но в избе было тихо. Только треск поленьев в печи да скрип половиц.
На столе лежала записка, нацарапанная углём на бересте:
«Ушёл к Терентию. У девочки жар. Есть хлеб в сундуке».
Хлеб в сундуке оказался чёрным, как совесть очень-очень непорядочного человека, но с запахом тмина. Откусил — горчащий. «Надо будет научить их дрожжи ставить», — подумал я, размачивая краюху в воде. Руки сами сжались в кулаки — воспоминания из школьной жизни. Тогда дрожжевая культура погибла из-за моей ошибки, и за проект я получил два. "Хлеб здесь — как бетон. Но хоть не смертельно", — усмехнулся я, глотая кислятину.
Мысли вертелись вокруг Ариши. У Василия сын родился с дисплазией. Шина Виленского, массаж… Я тогда очень поддерживал их, даже начал свой проект ортопедической шины. Но его завернули, сказали, что слишком дорого. По всем признакам у Ариши тоже самое. Мне бы самому посмотреть, чтобы точно убедиться. И если это так, то… Но тут нет ни гипса, ни пластика. Только кожа, дерево да надежда. Придётся мастерить из того, что есть.
Распахнул дверь. Утренний воздух ударил в лицо. На крыльце — груда дров, припорошенная снегом. «Значит, моя доля — быть дровосеком. Инженер-топорник. Романтика…» Привык я что-то к комфорту. Пора возвращаться к реалиям жизни. Прямо воодушевление какое-то. За избой маячил лес, слегка поблескивая инеем. А впереди была деревня. Где-то там Терентий с дочерью. И я… я должен сделать то, что не смог в прошлой жизни: не облажаться.
Пока стоял и вдыхал кристально чистый воздух, осознал, что в моей одежде достаточно некомфортно. Надо бы утепляться. Только где тут они берут тёплую одежду? Вроде магазинов в деревнях раньше не было. Точно, они ткали. Надо найти ткацкий станок. Но я ткать не умею. Ладно, на практике разберусь, всё же инженер, а не гуманитарий. Хотя их знания, мне бы тоже пригодились. Действительно, каждый труд важен.
Осмотревшись по сторонам и насладившись прекрасными видами, я опустил взгляд на Сеньку. У него точно какая-то сверхспособность ходить бесшумно. Смахнув иней с ресниц, он продолжал разглядывать меня. А я его.
— Батюшка-де пужался, што опять дух твой от тела отшёл, — выпалил он, сверкнув глазами, словно галка. — Алексей велел тя проведать, дабы отец-родитель не крушился.
Он сунул мне в руки тряпичный узелок. Внутри — лепёшка из ржаной муки и кусок сала, обёрнутый в лопух.
— Сама мамка пекла. Грит, волхва кормить надо, а то духом ослабнет… — Он покраснел, потупившись.
Я кивнул, пряча усмешку. Волхв… Пусть думают. Вера здесь дороже хлеба.
— Спасибо, — кивнул я, пряча улыбку. Лепёшка пахла дымом и детской наивностью.
— Следы волков видел у околицы. Не ходи пока в лес, а то…
Он вдруг замолчал, уставившись на мои кроссовки.
— Это… сапоги твои? — спросил он, округлив глаза. — Ни кожи, ни подмёток. Чудно.
Пришлось соврать:
— Заморские. В Питере такие носят.
— Питер… — прошептал Сенька, словно пробуя неведомый вкус. — Далече ль?
— Ой, далече, — вздохнул я. — За тридевять земель, за рекою времён, — брякнул я, сам не ожидая.
Он кивнул, потом вдруг схватил меня за рукав:
— Пойдём к нам. Коль волхв еси — Аришке подсоби… — В его глазах горело то, чего мне не хватало: вера, что зло можно победить, даже если мир — это снег, волки и кривые избы.
— Ну что ж, — я стряхнул крошки с рук. — Веди, Сенька.
Вернувшись в избу, я оглядел её в поисках тёплой одежды. Чтобы лучше видеть в потёмках, потянулся к телефону в кармане, только там его не было, может остался в своём времени. Да и не помог бы он мне, электричества тут нет, за такое время он бы уже разрядился. В самом углу висела что-то наподобие куртки. Кажется, называется зипун. К сожалению, сапог не нашёл, ладно, пока похожу, как «Шарик из Простоквашино».
Сенька шагал впереди, а я плёлся следом, кутаясь в зипун, пахнущий овечьей шерстью и дымом. К кроссовкам лип снег, с каждым шагом его становилось всё больше и больше на моих ногах. Деревня встречала нас криками ворон да лаем собак — цепных, хриплых, будто проржавевших. Избы стояли тесно, словно стадо, жмущееся к теплу: низкие, с припорошенными снегом крышами, трубы дымились жидковато, будто стыдясь своей нищеты.
— Вон у Митьки-кожемяки изба, — кивнул Сенька на покосившуюся постройку, из-под двери которой сочилась бурая жижа. — Кисы он дубит, смердючий…