К вечеру работа была закончена. Имплант лежал на столе, холодный и совершенный. Рядом с ним штифты и ручное сверло. Игнат вытер пот со лба и с любовью посмотрел на свои работы:
— Теперь осталось самое страшное — вставить эту штуку в дитя.
— Не страшное, — поправил Алексей. — Ответственное. Я отправил Сеньку к ткачихам, чтобы бинтов нам наделали. Вся деревня нам помогает. Если получится, будут молиться на нас. Если нет – нас сожгут.
— Всё получится у нас. В нас верят же, — хотя червячок страха грыз душу: "А если имплант отторгнется? Если кость треснет?" Но я гнал мысли прочь — иначе руки опустятся. Ариша будет жить! Ещё и на свадьбе её отплясывать буду.
Печь тем временем пылала во дворе, готовясь к закалке металла. Дым вился в небо, и я поймал себя на мысли, что уже не представляю этот мир без его запаха — смеси угля, глины и надежды.
— Завтра, — сказал я, глядя на закат. — Завтра начнём.
Игнат кивнул, а я вдруг протянул Алексею скрученный лист бересты. На нём был набросок улучшенного меха с пометкой: «Для Игната. Чтобы не отставал от заморских кузниц».
— Думаешь, он поймёт? — спросил я.
— Поймёт, — Алексей усмехнулся. — Он же добряк.
А в избе Терентий, гладя спящую Аришку по голове, впервые за два года чувствовал, что Бог услышал его молитвы.
Если тебе понравилась книга, поставь звездочку⭐. Мне будет приятно 😍
Глава 9. Чистота, сталь и страх
Холодный ветер рвал края платка Марфы, словно сама зима пыталась вырвать из её рук последнюю кроху надежды. Она стояла на крыльце, вглядываясь в даль, где силуэты двух мужчин таяли в предрассветной мгле. Серебряные нити инея на кровле избы мерцали, как слезы ангелов, застывшие на промерзшей соломе. Когда фигуры приблизились, Марфа судорожно вытерла ладонью лицо — платок уже промок насквозь, и зашла обратно в дом. В избе пахло ромашковым отваром и страхом.
Дома она увидела, что Аришка уже проснулась. Светлое дитя, которое сглазили, пока она была у неё в утробе. «За что?» Этот вопрос она задавала сама себе на протяжении двух лет.
Аришка лежала на лавке, завернутая в промасленную рогожу. Её нога, скрюченная и синюшная, напоминала обломанную ветку после ледяного дождя. На щеке девочки застыла высохшая тропинка от слез. Ей было страшно, но она храбрилась.
— Мам… — хриплый шепот сорвался с губ ребенка, когда Марфа вошла.
— Спи, ласточка, — женщина прикрыла дрожащей рукой страшную ногу, словно пряча ее от сглаза.
Она вспомнила, как два года назад мучалась, два дня в родовой горячке. На масленицу родилась дочь, и как морозы лютые стихли. Родилась слабой. Роды были очень тяжёлыми для неё. Повитуха отдала ей сверток с тихим плачем: «Ножками вперед вышла, словно бежать от жизни торопилась». Аришка тогда весила меньше кошки, а её ножки были мягкими, как ивовые прутики. «Сломана с рождения», — сказал лекарь, тыча пальцем в синеву на крохотном бедре.
Два года к ним ходили знахари, бабки-шептухи. Разное советовали, да только ничего не помогло. Лекарь Алексей Николаевич, тоже не мог помочь. Пытался вправить, да Аришка такой вой подняла, что надежда с каждым днём терялась.
И вот, приехал к ним молодой волхв, как они думали, только он не волхв, а сын учёный. Такие сидят у господ, да барышень обнимают. А этот — другой. Глаза живые, сердце доброе. Знания в мир несёт, ничего взамен не просит.
Она заворачивала еду в холстину с таким ожесточением, будто в каждом движении прятала обрывки молитв: «Господи, помоги, пронеси, пронеси…» Пальцы не слушались — узлы расползались, как раны.
— Мамка, всё будет… — Сенька потянулся к свёртку, его голос дрожал, как тонкая льдинка под сапогом. Он сам ещё не верил в эти слова, чувствуя, как ком страха в горле душит каждое «хорошо».
— Молчи! — Марфа впилась в него взглядом, острым как серп. Её глаза, обычно тёплые, как печная зола, сейчас горели ледяным огнём. — Не накаркай. Не смей.
Подходя к дочери, сердце сжалось от страха.
«За что такое дитю выпало? Лучше бы я взяла на себя этот крест, чем она», — билась мысль в её голове.
— Мамочка… будет больно? — Аришка ухватилась за подол матери, и Марфа почувствовала, как тонкие пальчики впиваются в кожу, как коготки птенца, выпавшего из гнезда.
— Будь храброй, — она насильно расправила лицо в улыбку, от которой щеки свело судорогой. — Максим с Алексеем… они… — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. —Они волшебные кузнецы. Сделают ножку крепкой, и ты побежишь за малиной…, — она понимала, что, если лекари не справятся, она в последний раз обнимает свою младшенькую.
Девочка потянулась к глиняной кукле с перекошенным лицом — единственной игрушке, слепленной братом из речной глины. На кукольной ноге красовалась тряпичная заплатка — Сенька пытался «вылечить» ее вчера вечером.