Марфа подошла к мужу Терентию:
— Будь с ней, лекарям помогай. Сделай всё, чтобы наша дочь выжила.
Обнявшись с мужем, она, взяв Сеньку за руку, — так спокойнее было ей, — «Хоть этого смогу сберечь. Не пущу никуда», — уверено сказала сама себе. Они вышли во двор, где воздух звенел от мороза и тревоги. Игнат стоял у плетня, переминаясь в грубых валенках. Его борода, заплетённая в две неровные косы, казалась смешной и трогательной одновременно — словно великан пытался стать «чистым» для святого дела.
— Не бойсь, — прохрипел он, забирая свёрток. Его ладонь, шершавая как кора, на миг прикрыла руку Марфы. — У меня в горне и не такое горе плавилось. Вон, Серёжка-кузнечонок без пальцев живёт — и то песни поёт. Повезло нам с Максимом и Алексеем. Моих бы тоже спасли. Пойдём. Будем вместе молиться.
Аришка сидела на скрипучей лавке, укутанная в отцовский тулуп. Её босые ноги, худые как тростник, болтались над землёй. Она смотрела, как я с Алексеем вошли в дом и поклонились. Как швыряем в костёр сырые берёзовые полешки. Пламя лизало котёл, и в пузырящейся воде отражались её глаза — огромные, как у филина.
Когда я подошёл к ней, Аришка съёжилась, прижав куклу к груди. Мои руки пахли железом и чем-то чужим, страшным.
— Всё будет хорошо, — я присел на корточки, и девочка увидела в моих глазах то, чего не было у знахарей — не жалость, а мучительную вину.
— А куколке тоже ножку почините? — она сунула мне игрушку, и я вдруг понял, что эта треснутая глина — единственное, что осталось у ребенка от нормального детства.
— Починим, — мотнул я головой.
На столе уже дымился котелок со спиртом. Алексей выкладывал инструменты — сверло с зазубренным краем, серебряные штифты, похожие на гвозди для гроба.
— Пей, лапушка, — Терентий поднес дочери чашку с мутной жидкостью. Руки его тряслись, и хмельной отвар расплескался на одеяло, оставив пятна, как слезы.
— Горько… — скривилась Аришка, но послушно сделала глоток. Её взгляд упал на страшные штуки на столе. Зажмурившись, допила одним большим глотком и пустую чашку отдала отцу. Веки стали тяжёлыми, но в глазах ещё мелькала искорка страха — отвар глушил боль, но не мог усыпить ужас.
Тем временем мы начали готовиться. Алексей готовил инструменты, повезло, что он попал сюда со своей медицинской сумкой. Я закрыл все окна холстиной и начал мыть пол спиртом.
— Спирт, бинты, огонь, кипяток, скальпель... — Алексей перечислял предметы на столе, будто заклинание. Его палец дрогнул, касаясь сверла с зазубренным краем. — Сверло, штифты, серебряные зажимы, льняные нити, игла.
Каждое слово висело в воздухе, как удар колокола. Я открыл деревянный ящик — скрип петли заставил Аришку вздрогнуть под своим одеялом. На мху, словно древний артефакт, лежал имплант. Его рёбра отбрасывали зловещие тени в свете коптилки.
— В последнюю очередь, — Алексей кивнул на ящик, но его взгляд скользнул к двери, где Терентий бесшумно молился, прижимая к груди иконку.
Цистерна со спиртом стояла у порога, и её потёртая этикетка «С2Н5ОН, 96%» казалась насмешкой. Алексей окунал бинты в жидкость, и капли падали на пол с глухим стуком, будто отсчитывая секунды до начала.
— В моё время спирт берегли для ран... и нервов, — он резко оборвал фразу, заметив, как моя рука трясётся у стола. — А тут… на три госпиталя хватит.
Я тер спиртом доски, но швы между ними оставались чёрными, как трещины в почве после засухи. Запах горелого дерева смешивался с алкогольным смрадом, вызывая тошноту.
— В 2025-м бы тебя за такую «стерильность» уволили, — выдавил я шутку, но голос сорвался на высокой ноте.
— В 1944-м я оперировал на брезенте под артобстрелом, — проверяя еще раз зажимы. — Здесь тишина. И это хуже. Слышишь?
Тишина. Только тяжёлое дыхание Аришки на лавке. Внезапно девочка застонала — все замерли.
— Это... от спиртовой примочки, — прошептал Алексей, но его рука непроизвольно сжала скальпель так, что костяшки побелели. — Надеюсь, хватит этого, чтобы дитя не кричало.
Сверло напоминало штопор с ручкой. Алексей проверял остроту, проводя лезвием по ногтю.
— Придётся крутить вручную. Никаких двигателей, — сказал я.
— Знаю, — Алексей сжал рукоять.
Имплант мы прокалили на огне, потом выдержали в спирте. Серебряные штифты блестели, как новые гвозди. Прокипятили бинты и инструменты.