— Всё в порядке... — повторил я, глядя на Аришку. Её веки уже смыкались, но пальцы всё ещё цеплялись за край шкуры — белые от напряжения, с синевой у ногтей. Как долго продлится это "в порядке"? — подумал я, замечая, как её грудная клетка вздымается чуть слишком часто.
Терентий внезапно швырнул ложку в стену. Ложка стукнулась о бревно, разбрызгивая холодный жир.
— А если он... — голос его сорвался на хрип. Он не стал заканчивать, лишь кивнул на топор у двери — тяжёлый, с зазубренным лезвием, которым рубили дрова... и не только.
Неозвученные слова повисли в воздухе, обрастая плотью:
Если Алексей мёртв. Если болото поглотило его. Если сейчас, в эту секунду, его кости скрипят под корнями болотных сосен, а кинжал — наша последняя надежда — ржавеет в трясине...
Аришка застонала во сне, и мы оба вздрогнули, будто пойманные на краже. Терентий схватил моё запястье, его пальцы — холодные, как болотные камни.
— А если не вернётся, — прошептал он, — как мы... — Взгляд его скользнул к дочери, и горло сжалось, перекрывая слова.
Я выдернул руку, вставая так резко, что скамья упала с глухим стуком. Аришка не проснулась.
— Вернётся, — бросил я в лицо ему и самому себе. — Иначе... — Не стал договаривать. Иначе нам понадобится тот топор. Чтобы вырубить три гроба из болотной ольхи.
Солнце за окном вдруг померкло, скрытое ползучей тучей. В избе запахло дождём и сыростью.
Закат окрасил избу в кроваво-красные тона, но жар Аришки затмевал даже это пламя. Она лежала, сбросив овечью шкуру, как змея сбрасывает кожу — резко, с судорожным вздохом. Её рубашка прилипла к телу, пропитанная потом, и сквозь ткань проступали рёбра — чёткими тенями, словно смерть уже начала намечать контуры.
— Жарко... — её голос был хриплым, будто горло выжгло изнутри. Я прикоснулся ко лбу — кожа обожгла пальцы, как раскалённая дверца печи.
Терентий рванул дверь с такой силой, что талисманы из сушёных трав закружились под потолком.
— Воду! Колодец! — он исчез в сумерках, а его крик растворился в кваканье болотных лягушек.
Я схватил пузырёк со спиртом, но рука дрожала, обливая одеяло едкой жидкостью. Бинт скользил по запястьям девочки, оставляя красные полосы — будто я стирал с неё жизнь.
Терентий ворвался обратно, волоча за собой ведро. Вода хлюпала через край, заливая половицы.
— Малину бы... Или липу, — он высыпал на стол мешочек с травами. Сушёные листья смешались с паутиной и мышиным помётом — "аптека" XVII века. — Бабка Марья говорила, от лихорадки...
Мы заварили всё: мать-и-мачеху с горьким ароматом гнили, кору ивы, что пахла старой книгой, даже мяту, которую Терентий хранил для праздников. Отвар напоминал болотную жижу — чёрный, с маслянистой плёнкой.
— Пей, солнышко... — Терентий поднёс кружку к губам дочери, но она отвернулась, скривившись. Капля попала на подушку.
— Держи её! — я вцепился в плечи Аришки, чувствуя под пальцами липкий жар. Терентий зажал ей нос, как когда-то делал с жеребятами, и влил отвар. Она захлебнулась, закашлялась, и коричневая жидкость хлынула обратно, смешиваясь со слезами.
Я прижал пальцы к её шее. Пульс скакал:130... 145... 118— неровный, как полёт подстреленной птицы. Где-то в этом хаосе билось сердце, которое мы не могли защитить.
— Ещё, — прошипел Терентий, хватая ковш. Его глаза блестели лихорадочным блеском — тот же огонь, что пожирал его дочь.
За окном сгущалась тьма. Первая сова прокричала в болоте — длинный, вибрирующий звук, похожий на стон.
Ночь вползла в избу, как чёрный угарный дым. Аришка металась на лежанке, её тело выгибалось в неестественных углах, будто кости превращались в змеиную чешую. Сначала она звала мать — тонким, раздирающим душу голосом, словно пятилетний ребёнок, потерявшийся в лесу. Потом зашептала что-то неразборчивое, и от этого стало ещё страшнее.
— Не пускай их... — её пальцы впились в мою руку. — В тумане... рога как ветви... глаза горят...
Терентий рванулся в сени, вернувшись с иконой Богородицы в руках. Дерево было старым, потрескавшимся, лик святой стёрся до бледного пятна. Он прижал образ к груди дочери, шепча молитвы, которые больше походили на угрозы небу.
— Воды... — я выскользнул наружу, хватая ведро, направляясь бегом к колодцу. Может, отторжение началось? Вернувшись, начали делать компрессы.