«Совместимость: 100%».
Снаружи петухи кричали снова, но теперь их голоса звучали жизнерадостно. Терентий присел на краешек лежанки, осторожно погладив дочь по волосам. Алексей вышел на крыльцо — скручивать новую сигарету, чтобы скрыть дрожь в руках. Я же смотрел на кинжал, который тихо гудел, как довольный кот.
Наногель не предал. Он просто сделал то, для чего был создан — спасать.
Сенька было слышно ещё задолго, как он ворвался в избу, как ураган, задыхаясь и растопырив руки, будто пытался удержать в них весь мир.
— Жива?! — выпалил он, застыв на пороге. Его глаза метались от Аришки к нам, ища подтверждения.
Терентий, не говоря ни слова, подхватил сына на руки, закружив в воздухе, как делал это, когда тот был малышом.
— Жива! — засмеялся он, и смех его, грубый от долгого молчания, наполнил избу теплом. — Смотри, Сень, сестра спит, а ножка…
Он осторожно приподнял край одеяла. Сенька замер, увидев гладкую кожу вместо страшных швов.
— Чудо… — прошептал мальчик, а потом резко обернулся к Максиму. — Ты волшебник!
Я попятился, но Сенька уже вцепился в мою руку, таща к лежанке:
— Ты настоящий волшебник!
Алексей фыркнул, пряча улыбку в усы:
— Ну вот и с новым званием тебя.
Сенька не слушал никого. Он вытащил из-за пазухи деревянную фигурку коня — игрушку, выструганную наспех, — и сунул её мне в руки:
— Это вам. За сестру.
Пока я бормотал что-то о «необязательно», мальчик уже мчался к двери:
— Бегу за мамкой! Она у кузнеца Игната с его женой пироги пекут!
Марфа пришла раньше, чем мы успели подбросить дров в печь. Она влетела в избу, сбив с ног Сеньку, который хотел заскочить вперёд матери, и упала на колени у лежанки. Её пальцы дрожали, касаясь щеки Аришки, но та лишь сладко потянулась во сне.
— Спасибо… — Марфа обернулась к нам, и слёзы катились по её лицу, как весенние ручьи. — Спасибо, чудотворцы… — так и стояла на коленях и кланялась нам.
К полудню у избы собралась вся деревня. Первой подошла бабка Марья, её кривые пальцы сжимали каравай, украшенный калиной — ягоды алели, как капли крови на снегу.
— От сглаза, родимые, — прошамкала она, суя хлеб в руки Максиму. — Ешьте сами, не то лиходейки по углам растаскают.
За ней потянулись другие. Молодые парни тащили кувшины с брагой, девки — вышитые платки.
Кузнец Игнат, чьи руки были испещрены ожогами, протянул кованый крест:
— Для новой избы. Чтоб горе обходило.
Его жена, румяная Устинья, принесла горшок с мазью из болиголова:
— От болотной лихорадки. Сама варила.
Даже вечно хмурый староста не удержался — швырнул на стол мешок с зерном:
— Оставайся, с посевом поможешь. Построим дом у дубравы. Жену присмотрим тебе. Горя знать не будешь.
Аришка проснулась от веселья народа. Она потрогала свою ногу, сморщилась от неожиданности, а потом засмеялась — звонко, как колокольчик.
Трогательнее всех была слепая Палашка. Она подползла к Арише на костылях и положила на грудь девочки тряпичную куклу, набитую болотной мятой:
— Куклу тебе сделала, чтобы больше не болела.
Аришка прижала тряпицу к груди и прошептала:
— Спасибо, у меня никогда не было таких кукл.
Максим, краснея, принимал дары, а Алексей стоял в стороне, кусая губы. Ему, привыкшему к фронтовой благодарности — скупым кивкам и крепким рукопожатиям, — эта искренность резала душу.
— Ты как? — спросил Максим, когда староста ушёл.
— Как после награды, которую ты не заслужил, — усмехнулся Алексей, разминая плечо. — На фронте я спасал, чтобы убивали. Здесь — чтобы жили. Может, это и есть искупление?
Сенька хвастался перед соседскими мальчишками:
— А мой Максим — как святый! Говорит, и рана зажила!
— Твоя слава меня погубит, — пробормотал я, принимая от старухи глиняный горшок с мёдом.
Алексей стоял в тени, наблюдая, как Терентий обнимает Марфу.
— Героями стали. Теперь тебя не отпустят, — он потушил окурок. — Деревня тебя вписала в свой круг
— Да я собственно и не собирался никуда. Сам хотел осесть тут. Заведу кур, может женюсь.
— Да, жених ты теперь видный. Рукастый, добрый. Вон, уже глазёнки все стёрли об тебя, — указывая на трёх девушек, сказал Алексей, которые хихикали и смотрели на меня.
— Да они дети же ещё, совсем меня за извращенца держишь, — я рассмеялся, когда увидел, что Алексей не понял слова. Всё же моя современная жизнь отличалась от его речи сороковых годов.
Когда деревня разошлась, мы сидели у потухшего костра.