Купец приподнял густые брови, будто услышал сказку про Змея Горыныча.
— Печи эти твоих рук дело? — он провёл ладонью по тёплой кладке, словно гладил коня. — Таких и в Москве не видывал. А колодец с самотёком — вовсе диковина. У графа Строганова в имении подобное видел — французские инженеры за золото ставили.
Я почувствовал, как Алексей напрягся. Строгановы... Значит, купец вращается в кругах, где слухи о «чудесах» могут долететь до ушей власть имущих. Но Сидор Игнатьич уже повернулся к Алексею:
— А ты, батенька, откуда травы знаешь? У меня в обозе парень с гангреной — ногу пилой отпиливать придётся. Может, твоё зелье поможет?
Алексей, не моргнув, выдал крестьянскую мудрость из 1944 года:
— Земля лечит, коли с умом взять, — ответил Алексей, стараясь скрыть волнение. — Отвар из коры ивы да настой на травах, что в лесу по росам собраны, любую гниль вытянут. Главное, верить да вовремя менять примочки.
Купец усмехнулся, поглаживая окладистую бороду.
— Ну, коли так, колдовать не надо. Траву я и сам найду, а вот умельца, что печь складет, днем с огнем не сыщешь. Готов платить золотом, коли согласишься со мной в Нижний Новгород податься. Там у меня лавки да амбары, а мастеров – шаром покати.
Я похолодел. Нижний… Это путь в неизвестность, но и шанс затеряться. Алексей тоже побледнел, но молчал, ожидая моего решения. Староста же расплылся в улыбке, словно уже видел, как купец выгружает подарки за «сговор».
— Сидор Игнатьич, ты погоди, — староста поднял руку, будто благословляя. — Алексею виднее, што с твоим обозным делать. Он парень толковый, разберётся. А Максим у нас коренной, нешто бросит невесту?
Купец пожал плечами, разводя руками в театральном жесте:
— Что ж, дело хозяйское. Но если передумаешь, Максим, дай знать. Самовар-то у вас знатный, да и компания душевная. — Он достал из-за пазухи мешочек, перевязанный бечёвкой, и протянул Алексею. — А это тебе, лекарь. Корень мандрагоры да болиголов. Шоб не забывал, откуда корни растут.
Староста расплылся в улыбке, но я поймал взгляд Сидора Игнатьича. В его глазах мелькнуло то же, что когда-то видел Алексей у снайперов на Курской дуге — холодный расчёт перед выстрелом.
Стол ломился от яств. Дымящиеся щи с капустой и олениной, рассыпчатая гречневая каша с луком и грибами, пироги с рыбой из местной речки — мать Дарьи и Агафьи потчевали купца, словно ждали его годами. В центре красовался гусь, запечённый в глиняном горшке с яблоками — редкое для зимы угощение, сохранённое в леднике.
— Покушайте, Сидор Игнатьич, — староста подлил купцу медовухи из кованого кувшина. — Гусь-то наш, с болот. Максим капканы новые придумал — ни зверя не мучает, ни портятины не даёт.
Купец отломил кусок хлеба, обмакнул в соус из клюквы и кивнул в сторону печи:
— Слыхал, в Москве бояре таких печей ищут. Тепло держат, дров мало жрут. Ты, Максим, иноземным мастерам фору даёшь.
— Да мы с Алексеем всё сообща, — я указал на напарника, который наливал купцу травяной настой. — Он лечит, я строю.
Сидор Игнатьич пригубил настой, поморщился от горечи, но одобрительно хмыкнул:
— Чай, не зря у графа Строганова лекари по полгода с лихорадкой воюют, а твой Алексей девчонку за два месяца на ноги поставил.
Агафья, краснея, поднесла купцу блинчики с мёдом. Тот, не отказываясь, съел три штуки подряд, но взгляд его постоянно скользил по избе: отмечал резные ставни, медные ручки на сундуках, даже гвозди в стенах — все они были ровные, словно отлитые на заводе.
— Ночлег бы мне, хозяин, — вдруг сказал купец, когда подали варенье из морошки. — Колесо у телеги скрипит, да и метель за окном не к добру.
— Как не так! — староста хлопнул по столу. — Агафья, постели гостю на полатях.
После сытного ужина мы вернулись к себе. Обсуждать ничего не хотелось. И так было понятно, купец что-то заподозрил.
На рассвете, пробираясь к нашему дому через заснеженную улицу, мы наткнулись на купца. Он стоял у крыльца, разглядывая резные столбы под кровлей.
— Эх, Максим… — Сидор Игнатьич присвистнул, тыча тростью в узор. — Такая красота — и в глухой деревне! В Нижнем за такие карнизы купцы бы золотом осыпали.
Я натянуто улыбнулся. Дом и правда удался: стены из лиственницы, обработанной антисептиком из болотных грибов - «чемоданчика», двойные рамы с наичистейшей слюды = «переплавленных бутылок» вместо стекла, а печь-камин с системой дымоходов грела так, что даже в лютый мороз внутри было лето.