На колокольне, куда мы забрались чинить прогнившие балки, я небрежно указал на узорчатый язык колокола:
— Добавил немного серебра в бронзу. Звон чистый… как слеза.
— Чище, чем нужно, — глухо отозвался Алексей, окидывая с высоты взглядом нашу притихшую избу.
Всё это время Алексей выхаживал Семёна, паренька, которого Сидор Игнатьич подобрал на большой дороге, неподалёку от деревни. Благодаря его чудо-чемоданчику, ногу мы парню спасли. Но, дабы исцеление не выглядело чересчур скорым, выставили мощность на минимум. Биостанция сама распределяла лечебную жидкость, так что полное выздоровление ожидалось недели через три.
Святки в деревне начались с первым, гулким ударом колокола в часовне. Невелик он был, но для нашей деревни значил многое. На улице вспыхнули костры, чьё пляшущее пламя лизало ночную тьму, оставляя на снегу зловещие багровые отблески. Дети, закутанные в заплатанные тулупчики с чужого плеча, носились с берестяными фонариками, чьи узоры из процарапанных оленей и звёзд рождали на сугробах дрожащие тени. Избы утопали в густом дыму печных труб, перемешанном с аппетитными запахами имбирных пряников, жареной баранины с тмином и терпкого кваса, который старуха Матрёна настаивала на изюме и хрене. Но для нас с Алексеем праздник обернулся новой головоломкой: пустые грамоты купца лежали на столе, словно нерешённый ребус, а за окном, в какофонии смеха колядовщиков, нам чудился зловещий шёпот болотных духов.
— Макс, давай честно — я в исторических документах как свинья в апельсинах, — Алексей живописно развалился на лавке, вертя в руках гусиное перо. Чернильница с самодельными чернилами из дубовых галлов, источая терпкий запах уксуса и тайны, теснилась рядом. — Вот пишем, что ты «Максим Петрович, кузнец из Архангельска». А если супостат спросит, какую сталь в поморских кузницах куют? В XVI веке там щиты клепали из сыродутного железа, а не дамасскую сталь выковывали!
Я вздохнул, разглядывая водяные знаки на пергаменте. В углу красовался герб Архангельска — корабль с парусами, но вместо мачт какой-то шутник дорисовал рожки, превратив судно в дьявольского козла. За стеной взвизгнула гармошка: девки начинали танец, стуча каблучками по половицам. Их смех звенел, как колокольчики на дуге, но в нём слышалась тревога — будто чувствовали, что за праздником крадётся беда.
— Тогда пиши «водяной мастер из Гданьска». Там портовый город, технологии на заморском уровне. Скажем, бежали от шведской агрессии…
— От шведов? — Алексей скептически фыркнул, макая перо в чернила. — А если поинтересуются, как по-шведски «спасите, я мастер»? Или чем балтийский сланец от уральского отличается? Да мы даже не ведаем, кто сейчас восседает на престоле в Стокгольме!
Вечером деревня гудела, словно растревоженный улей. Девки в венках из засушенных васильков водили хороводы, распевая залихватскую колядку: «Уродилась коляда накануне Рождества!». Подгулявшие мужики с азартом сходились в кулачных боях за околицей, а мы с Алексеем, закутанные в заячьи тулупы, сидели на обледенелом брёвнышке у проруби. Лёд под нами предательски поскрипывал, будто кто-то настойчиво стучал снизу. Из-за леса доносились дикие крики ряженых — «козу» водили, наводя ужас на детвору. Её рогатая маска, выхваченная пляшущим светом факелов, зловеще мелькала меж деревьев, словно призрак из потустороннего мира.
— Слушай, — Алексей вдруг хрипло крякнул, извлекая из кармана засаленную ампулу с полустёртой этикеткой «1984». — А что, если в грамотах указать, что мы… раскольники? Бежали от гнева Никона, скрываемся в глуши. Так и знания наши спишем на «старую веру». Дескать, прадеды научили печи класть по-древнему, чтоб тепло держали три дня!
— Гениально, — я едва не выронил ковш с горячим сбитнем, который Дарья украдкой сунула мне. На дне ковша покачивалась сосновая шишка — примета святок: мол, кто выпьет до дна, тот скоро женится. — Только раскольников тут развелось, как блох у дворового пса. Намедни сам священник из уезда приезжал — всех подряд в избе к образам подводил: «Крестись двуперстно — а не то в огонь!». А наш-то купец, поди, с самим владыкой знается…
Наш разговор прервал елейный, до боли знакомый голос:
— Небось, о вольной жизни мечтаете? — Из-за угла избы, словно из-под земли, вырос Сидор Игнатьич, неспешно жуя медовый пряник в форме конька. На его бобровой шубе поблескивал морозный иней, словно он только что выбрался из сумрачного болота. — Документики-то подписали? А то, слышал, стрелецкие головы в волости лютуют, вынюхивают, кто грамоты фальшивые печатает…