Алексея и Максима он берёг как зеницу ока, сердце сжималось от тревоги, когда они уходили в лес или на болото. Он даже посылал Сеньку следить за ними, но мужики, видя в нём лишь мальчишку, категорически отказывались от его помощи. Добрые и великодушные души!
Весть о визите графа обрушилась на деревню, словно гром среди ясного неба. На сходке у колодца староста, переминаясь в расшитом кафтане, объявил:
— Его сиятельство изволил узреть наше… э-э… благолепие. Молва донесла, будто у нас тут рай земной!
Мужики зашептались, бросая взгляды в нашу сторону. Алексей сжал моё плечо:
— Нам не стоит показываться графу на глаза. До его приезда нужно исчезнуть. И решить, что делать с купцом.
Деревня загудела, словно растревоженный улей. Суета царила неимоверная: улицы подметали, заборы белили, крыши латали. В этой круговерти выделялись Максим и Алексей, помогавшие односельчанам словом и делом.
Работы было невпроворот, времени в обрез. Но спустя две недели после начала подготовки деревни к приезду важного гостя утреннюю тишину разорвал топот копыт. В деревню ворвался запыхавшийся гонец из соседнего села. Весть, которую он принёс, была подобна грому небесному: купца Сидора Игнатьича схватили под стражу. Обвинение — подделка указов и грамот крепостным.
Мы с Алексеем переглянулись. Сердце замерло. Наши грамоты! С одной стороны, страх сковал нас, с другой — затеплилась робкая надежда. Теперь нас некому шантажировать, но остаться без документов снова — опасно.
Староста долго беседовал с представителями местной власти. Проверили все описные книги. Оказалось, мы уже были вписаны в нужные реестры. Будущий свёкор постарался! Не обнаружив в нашей деревне ничего подозрительного в документах, власти удалились.
Староста вручил нам бумаги, где значилось: я — Максим Петрович Соколов, 1665 года рождения, мастер; Алексей — Алексей Николаевич Громов, 1660 года рождения, лекарь. И мы вольные. Но была и приписка: женаты на Дарье Соколовой и Агафье Громовой.
— Батюшка Прокопий обвенчал вас тайком, — пробурчал староста, увидев наше недоумение. — Документы важнее обряда. Лучше пусть будете женаты на бумаге, чем уйдёте в неизвестность.
Нас обвенчали без нашего ведома! Теперь девки станут вдовами, что усложняло наш побег, ведь мы хотели даровать им свободу, чтобы они могли выйти замуж по любви.
Тем временем Дарья и Агафья, словно тени, преследовали нас по пятам. В их глазах, широко распахнутых от тревоги, читался немой вопрос. Когда Алексей наклонялся, чтобы поправить скрипучую дверь избы, Агафья тут же протягивала гвозди. Когда я чертил на пергаменте схему печи, Дарья молча подкладывала лучину к светцу. Даже в тишине их дыхание ощущалось за спиной — тяжёлое, прерывистое, полное невысказанных опасений.
— Неужели заподозрили? — прошептал Алексей, забивая последний шип в дверной косяк.
Он кивнул на девушек, что перешёптывались у колодца, украдкой поглядывая на нас. В руках у Агафьи дрожала веточка розмарина — оберег от нечистой силы.
Изба была готова через месяц, после всех проверок. На стенах красовались иконы в серебряных окладах, лавки покрыты домоткаными коврами, а в углу возвышался массивный дубовый стол, готовый принять гостей на пир. Усовершенствованная печь, с дымоходом и лежанкой, облицованная изразцами с геометрическими орнаментами, манила своим теплом. На втором этаже, куда вела резная лестница, были четыре спальни с дубовыми кроватями с перинами из лебяжьего пуха — роскошь, немыслимая для крестьян. Шкафы и ставни расписаны диковинными «заморскими узорами». Стены украшали полки с безделушками, найденными нами на болоте, а у окна, под расписными ставнями, тускло мерцал серебряный подсвечник.
За неделю до весны, когда воздух наполнился предчувствием тепла, в деревню, словно вихрь перемен, ворвался граф. Сонная тишина мигом рассеялась — жители, словно подснежники из-под талого снега, высыпали из домов, приветствуя именитого гостя низкими поклонами. Мы с Алексеем, не успев скрыться, оказались в эпицентре всеобщего ликования, и встреча с графом стала неизбежной.
Дмитрий Владимирович Волконский, чьё имя гремело по всей губернии как символ прогресса, оказался человеком лет сорока, с пронзительными серыми глазами, в которых отражалась жажда нового, и бородой, слегка тронутой серебром времени. Он внимательно осматривал преобразившуюся за последние полгода деревню. Его взгляд, привыкший к роскоши столичных палат, замер над резным колодцем, словно очарованный диковинной красотой. Но истинное изумление он испытал, увидев двухэтажную избу Максима.