Облокотившись на дуб, я отметил, что луна освещает поляну, но вокруг не было ни одного фонаря — только звёзды, яркие, будто кто-то проткнул небо иголкой. Где асфальт? Где хоть одна вывеска? Всё вокруг выглядело… ненастоящим. Слишком чистая природа. Слишком тихо.
— Что тут вообще происходит? Куда меня отвезли?
За такими думами, меня сморил сон. Детский, с падениями с крыши и леденцовыми замками. Проснулся я на том же месте, где и заснул. Солнце уже стояло в зените — значит, прошло несколько часов.
Всё тот же дуб, что скрывал меня в своей тени. Только теперь я вижу, что он ещё больше, чем казался. Тот же ветерок, что холодил. И тишина…Никого…
Сквозь крону листьев просачиваются лучи солнца. Щебет птиц. Время будто остановилось.
— Ну, не плохое такое место.
Уединенное, залечивающее раны души. Я сел по-турецки и просто наслаждался природой. Никогда такую девственно чистой её не видел. Нет банок из-под пива, окурков и пакетов, ни следов человека — только следы лис да перепёлок на песке. Как же хорошо. Дышу полной грудью, воздух обжигал лёгкие непривычной свежестью, словно я впервые дышал. Без примесей. Голова даже закружилась, хотя…это может быть последствия моей невнимательности, которая закончилась аварией.
Поляна, будто вырезанная из изумруда. Бабочки мелькали, как клочки разноцветного пергамента. Деревья и кусты. Возле кустов мальчик стоит в странной одежде. А чуть правее куст с ягодами. С голоду не помру значит. Стоп…Мальчик?
Может, деревня близко? Повертел головой в разные стороны. Но где же избы? Где хоть дымок из трубы? Почему я не услышал, как он подошёл? А может это призрак какой. Неупокоившаяся душа ребенка. Изверги, ребенка - то за что убили.
Мальчишка шмыгнул носом, вытер рукавом сопли и шагнул ко мне, не сводя глаз с кровавыми подтёками. Живой. Слишком живой — щеки в веснушках, штаны в заплатках. Нет, ну я взрослый мужчина, мне 33 года, в эту чертовщину я не верил никогда. Но тут…Неприятный холодок пробежал по моему больному телу. Мальчишка подошёл и еще раз шмыгнул носом.
— Человече! Чьих будешь? — спросил он, а сам пальцы сложил в кукиш, словно от сглаза. — Одежа-то на тебе… Аль ты иноземец? Не оборотень ли?
— Ты живой? — согласен, надо было хотя бы поздороваться. Но я нахожусь в большом шоке от того, что тут мальчик, непонятно откуда взявшийся. Взрослых не наблюдается. И что с его речью?
— Ой, батюшки! Живехонек, ровно зайчище под урезом! — округлив большие глаза выдал мальчишка. — Глянь-ко, Господи помилуй! Кровь-то на тебе, аки у потрошёной курицы… Не заговорённый ли?
— Курицы? Мальчик, а где твои родители? — поинтересовался я, теперь точно убедившись, что мальчик живой. А у него точно должны быть родители. Кажется, я лучше с ними поговорю и узнаю, где я. Речь мальчишки — будто из исторического романа. Он что, в историческом клубе заигрался? Или фильмов каких пересмотрел.
— Отец на реке удáми промышляет. Матери дома со сестрой не́мощной. А тебе чиво? — наклонил мальчик голову и прищурился.
— Да как-то я сам не знаю, куда занесло меня, — голос дрожит, прерывисто дышу. Растерявшись, ответил мальчишке.
— А чьих будешь? Кровушки много— всё так же подозрительно щурился мальчик.
— Кровь моя… медведя ранил. В лесу напал. Далеко отсюда…. Путешественник я… Ладогу ищу, — вот те вспомнил, так вспомнил. Мозг соображает хорошо.
— Ладога? Да ты, дядя, век проспал! Ныне уж не град, а село! Там ныне рыбацкие шалаши да церковь покосившаяся! И што за безрукий? Лук прозевал… — делает шаг вперёд, качая головой.
— Медведь сломал…— отползаю немного назад. Честно, я в панике.
— Обронил, сказываешь… А кровь-то чья? Медведища, говоришь, а когтей на тебе не видать, — делает ещё один шаг ко мне. Кряхтя наклоняется, разглядывает следы на земле. — И следов зверя нетути. Аль ты вовсе не сюды бежал?
— Родимый, не губи…— да что же это такое. Я боюсь мальчонку, отползаю ещё немного к дереву.
— Может, ты, боярский слуга, с поля боя сбеглый! Слыхал, бояре беглецов клеймят, как скот, — делает ещё шаг ко мне. На прошлой неделе у кузнеца сына за побег клеймили — рёв на всю округу стоял.
Сглотнул. Громко. Страшно. Будто отец отчитывает за то, что вырвал страницу с замечанием из дневника. Только хуже.
— Сенькой звать. А ты… чудной больно. И одежа, и речь. Да и зла в тебе не вижу…— хмуро отвечает Сенька.
— М-максим… П-петрович…— заплетающимся языком отвечаю я.
— За мной! В овин спрячу… У нас в деревне лекарь есть… Только смотри, ежели врёшь... — беря за руку меня, Сенька пытается поднять.