Услыхал про Алёну боярин Еремей, что владел землями от Москвы до самого Бела озера, ненасытный в своей жажде власти и похоти. Захотел он взять её в жёны, хоть и трижды вдовец был, познавший лишь тлен и разочарование. «Не отдамся!» — бросила Алёна ему в лицо, гордо вскинув голову. Тогда Еремей велел слугам схватить Ивана, обратив силу против невинности. Привязали парня к сосне на краю слободы, а Алёну силком привели смотреть, обрекая на муки. «Выбирай: свадьба или смерть его!» — ревел боярин, опьяненный властью. Не успела она вскрикнуть, как топор сверкнул — и голова Ивана покатилась в траву, обагрив маки алой кровью, словно предвестник грядущих бед.
Алёну, обезумевшую от горя, поволокли под венец, превращая праздник в фарс. Боярин пировал три дня, глумясь над горем, а на четвертую ночь вломился в её горницу, словно дикий зверь. Она билась, как птица в силках, но Еремей, пьяный от власти и хмеля, скрутил её руки поясом, лишая свободы. «Ты — моя», — хрипел он, а за окном лил дождь, словно небо рыдало, оплакивая утраченную любовь.
Целый год Алёна испытывала эту боль, превращаясь в тень самой себя. Наутро после того, как родила, Алёна ушла в лес, стремясь к забвению. Дошла до топи, что звалась тогда Зыбучим Лугом, и взмолилась тёмным силам, призывая возмездие:
— Пусть время разорвётся, как моё сердце! Пусть души наши блуждают меж веков, пока не встретятся вновь, обретая вечный покой!
Земля содрогнулась, словно в агонии. Луга поглотила чёрная вода, деревья скривились в муке, а из глаз Алёны хлынули слёзы — они стали ручьями, что наполнили болото, создавая проклятое место. Но проклятье обернулось против неё: вместо освобождения Алёна стала призраком, прикованным к топи, обреченным на вечные страдания. Каждую ночь она зовёт Ивана, а болото, как живое, тянет путников вглубь, ища среди них его душу, надеясь на воссоединение.
С тех пор девушки из рода Алёны рождаются с её лицом — русые косы, горящие глаза, будто печать проклятья, символ вечной скорби.
Руны погасли, а камень стал холодным, будто ждал, когда сможет рассказать свою историю перед тем, как уснуть уже навсегда.
– Это она открывает порталы, – прошептал Алексей, потрясенный услышанным. – Её боль… она как рана в реальности, разрывающая ткань мироздания.
Мы молчали, переваривая услышанное. Рассказ древнего камня, словно эхо далекой трагедии, наполнил наши души тягучим ужасом. Я посмотрел на потемневшее болото, где корявые деревья, словно скрюченные пальцы, тянулись к небу, словно моля о пощаде. В глубине топи мерцал бледный свет, похожий на призрачный огонек надежды, или, скорее, на обманчивый призыв утонувшей души.
– Но как остановить её? – спросил Алексей. – Как исцелить рану, которая разрывает мир?
Я покачал головой.
– Боль Алёны – это не просто боль утраты, – проговорил я хриплым голосом. – Это боль преданной любви, боль разбитого сердца, помноженная на силу проклятия. Остановить её можно лишь одним способом – освободить её душу от этой вечной муки. Но как это сделать, я не знаю.
– Надо спросить в деревне, может жители что-то знают. Я за три года ничего подобного не слышал, – задумчиво оглядываясь, сказал Алексей.
Когда камень умолк, мы не сразу осознали, что защитный купол, оберегавший нас от чудовища, исчез без следа. Невидимый, словно призрак, он растворился в воздухе. Удивительно, но время, пока мы были укрыты куполом, казалось застывшим, словно мир вокруг нас замер в ожидании. Крадучись, озираясь на каждый шорох, словно тени, мы двинулись в сторону деревни.
____________
Твой лайк — как аплодисменты, а подписка — лучший комплимент. Спасибо, что ты здесь! 😊
Глава 20. Изумрудные слёзы и тени болот
Примерно через триста шагов коварный корень вынырнул из-под земли, словно змея, и я, потеряв равновесие, рухнул всей своей немалой массой в объятия ледяной лужи. Тонкий лёд взвыл под моим весом, рассыпаясь осколками разбитого стекла, а серая жижа обхватила меня, словно материнские руки, застигающие вора, покусившийся на свежеиспечённые плюшки с творогом.
— Держись! — Алексей, не раздумывая, метнул мне ремень от чемоданчика, как спасательный круг. Я вцепился в него, но трясина, словно живая, засасывала с упрямой жадностью, будто сама Алёна тянула вглубь, желая оставить при себе. Десять мучительных минут борьбы — и Алексей, упершись ногами в корягу, вырвал меня из плена. Я лежал на спине, выплёвывая комья тины, а из левого сапога выпал камень, вспыхнувший зелёным огнём даже в тусклом свете зимнего дня.