— За что? — хрипел он, вырываясь. — Она должна была быть моей! А они... они назвали меня грязным оборванцем!
— И ты убивал коров? Травил детей? — я схватил его за ворот.
— Пусть узнают, каково терять всё! — заорал он, и в его глазах заплясали безумие и самогон.
Граф, прибывший с охраной, холодно осмотрел пленника:
— Суд графства решит вашу судьбу.
По дороге в тюрьму Мартин выл, как затравленный зверь, проклиная Анну, деревню и весь белый свет. А я смотрел на дымок над избами и думал, как легко злоба превращает обиду в яд. И как важно вовремя вытащить занозу из сердца, пока она не отравила душу.
— Щит не понадобился, — усмехнулся я.
— Зато антидот сработал, — добавил Алексей, показывая флакон с нейтрализатором. — И людям, и водам.
На обратном пути мы встретили Анну. Она несла ведро воды из колодца, её лицо было спокойно.
— Спасибо, теперь наша жизнь будет спокойной, — кивнула она, и в её глазах не было ни страха, ни триумфа. Только усталая грусть.
Колодец больше не будут называть Чёрным. Но тень Мартина ещё долго будет мерещиться жителям в треске сучьев за окном, пока время не затянет раны, как земля — старые могилы.
Распрощавшись с жителями этой деревни, мы поехали дальше. На встречу приключениям и подвигам.
Глава 22. Вторая деревня: Мельница и молчание
Телега, словно взбесившаяся кобыла, подпрыгивала на ухабах, норовя вытряхнуть графа Дмитрия, меня и Алексея в дорожную жижу. Лес по обе стороны дороги ощетинился колючими лапами елей, цеплявшимися за низкие облака, словно скрюченные пальцы утопленников. Алексей, сидя спиной к кучеру, извлек из-под полы потемневшую от времени гармонь.
— Может, развею тоску наигрышем, а то скрип колес душу выворачивает? — предложил он, но граф лишь сумрачно нахмурился, буравя взглядом дорогу. Тяжелая трость с набалдашником в виде волчьей головы нервно выстукивала дробь по дну телеги.
Я съежился от пронизывающего ветра, чувствуя, как холод просачивается под кожу. Воздух был пропитан запахом прелой листвы и едким дымом тлеющего торфяника. Впереди, за крутым поворотом, показалась деревня – покосившиеся избы, словно пьяные, жались друг к другу, а над ними, как зловещий колосс, возвышалась мельница. Ее крылья, как костлявые пальцы мертвеца, впивались в облака, пытаясь удержать падающее небо.
Чем ближе мы подъезжали к поселению, тем плотнее становилась тишина, давящая, словно плита. Даже птицы примолкли, словно опасаясь нарушить это скорбное безмолвие. Мельница, огромная, почерневшая от времени, нависала над жалкими домишками, словно каменный исполин, чьи крылья застыли в предсмертной судороге. Собаки не лаяли, куры не клевали зерно. Даже ветер стих, будто сама природа затаила дыхание, ожидая расплаты.
У распахнутых ворот нас встретил старик в добротном кафтане, отороченном лисьим мехом, явно не по средствам обветшавшей деревне. Его лицо было исчерчено глубокими морщинами, словно корой древнего дуба, а из-под нависших бровей сверкали острые, недобрые глаза.
— Не нами заведено, не нам и поправлять. Мельница — она как душа человеческая: захотит — запляшет, захотит — замрет, — проскрипел он, не удосужившись представиться. Голос его звучал, как ржавый засов. — Мука вся вышла. Живем на старых запасах.
Граф, не отрывая взгляда от старика, с нажимом спросил:
— Ты, Иван, присягал моему отцу на кресте. Где честь твоя? В чем причина поломки? Где отчёты о поставках леса?
Староста избегал смотреть на детей, которые окружили нас кольцом, а его пальцы всё время теребили серебряный крест.
— С тех пор как ваш батюшка почил, все пошло прахом, — прохрипел он, и в его голосе сквозила такая безысходность, что даже Алексей на время забыл про свою гармонь.
Внутри мельницы пахло сыростью и гниющим зерном. Мешки с мукой, покрытые зеленой плесенью, валялись в углу, словно погребенные под саваном тела. Алексей провел пальцем по закопченной стене, оставив грязный след.
— Пожар был? — спросил он, староста лишь утвердительно кивнул головой.
После осмотра мельницы мы возвращались в телеге, погруженные в тягостные думы. Атмосфера деревни была пропитана унынием, словно густым, липким туманом. Природа словно замерла в тоскливом ожидании зимы, обманывая надежды на скорую весну. Не март стоял на дворе, а промозглый ноябрь с его свинцовым небом и голыми, корявыми ветвями. Все вокруг казалось унылым и заброшенным, будто сама земля оплакивала какую-то невосполнимую утрату.
У дома старосты, покосившейся лачуги с облупившейся краской, мы остановились. Здесь, на этом мрачном перекрестке судьбы и отчаяния, мы решили обсудить увиденное, попытаться нащупать хоть какую-то нить, способную вывести из этого хаоса. — Что же это творится? — нарушил гнетущую тишину граф, и в его голосе сквозила хриплая усталость. Он обвел нас взглядом, словно ища в наших глазах искру надежды, но находил лишь отражение собственного страха и растерянности.