Алексей, всегда молчаливый и рассудительный, лишь покачал головой, словно отказываясь верить в происходящее. Я, обычно полный энтузиазма и энергии, стоял понуро, уставившись в землю.
Мы чувствовали, как над деревней нависла какая-то зловещая тень, высасывающая жизнь из всего живого. Местные жители, некогда веселые и жизнерадостные, теперь бродили по улицам, словно призраки, с потухшими взглядами и опущенными плечами.
– Максим, можно ли починить мельницу? – спросил у меня граф.
– Нет ничего невозможного, – ответил я.
- Тогда я прошу тебя помочь этой деревне, - начал говорить граф, но я уже и сам обдумывал план.
Починить мельницу мне было не сложно. Можно её усовершенствовать немного, чтобы не бросалось в глаза.
- Не нравится мне этот староста, - сплюнул на землю Алексей. Слишком богато разодет, с учётом того, в каком унынии деревня. Я пока осмотрюсь тут.
Мы разошлись в разные стороны: я – к мельнице, Алексей – к жителям, а граф – к старосте, проверять бумаги. Деревенские бабки, обступив меня на подходе к мельнице, голосили о проклятии. Но я, с искрой безумия в глазах и гаечным ключом наперевес, зарылся в нутро мельницы, словно хомяк в закрома.
Я забрался под механизм. Деревянные шестерни были источены жуком-древоточцем, а оси смещены – явно не случайность.
— Кто-то подпилил балки, — пробурчал я, вылезая с лицом, измазанным сажей. — Тут не просто поломка. Саботаж.
У меня оставались последние слитки металла, думаю, кузнец сможет выплавить нужные мне шестерни. Кузнец молча взял мой чертёж, внимательно осмотрел слиток, оценивая качество металла, и принялся за работу. На счастье, в сумке завалялся подшипник – хорошо, что я его не выбросил! Он идеально подойдет к механизму.
Оставалось последнее, самое сложное – установить каменные клинья вокруг оси, чтобы предотвратить смещение. Нужен песчаник с кварцевым песком и водой для шлифовки поверхности. К счастью, все это нашлось в заготовках у кузнеца – оказывается, он уже давно вынашивал планы по улучшению мельницы и делал все по наитию. Я проверил ровность жернова с помощью деревянного угольника и отвеса, подробно объясняя кузнецу каждый свой шаг, а он впитывал новые знания, словно губка. К утру мельница ожила, зажужжав, словно пчелиный рой. Довольный, с чистой совестью, я отправился к графу докладывать о проделанной работе. Проходя мимо амбара, я заглянул в приоткрытую дверь ради любопытства. Там пахло сыростью и прелью. Луч света из щели выхватил неровный контур под соломой — дубовые балки с графской печатью. "Так вот куда делся лес", — проворчал я, скидывая гнилое сено.
Застал графа в компании Алексея. Пока граф копался в учетных книгах, где цифры были безбожно завышены «для отчетности», Алексей обошел деревню. В избе у пряхи Матрёны он обнаружил ребенка с раздувшимся от голода животом – верный признак голодной болезни.
— Староста раздавал зерно «из милости», но брал за это последние гроши с людей…Я жителям раздал травы от боли в животе и от жара.
— Я обнаружил в амбаре дубовые балки – те самые, что якобы «сгорели». Они помечены графской печатью.
— Воровал лес, продавал купцам, — догадался граф. — А мельницу сломал, чтобы скрыть недостачу.
На рассвете, когда заря окрасила небо багрянцем, граф созвал сход. Староста, бледный, словно саван, попытался раствориться в предрассветной дымке, но Алексей перехватил его у самой проруби, словно тень, вынырнувшая из ледяной воды.
В просторной горнице, освещенной лишь тусклым светом факелов, собрались мужики, их лица изрезаны морщинами забот и недоверия. Граф, возвышаясь над ними, словно дуб над пожухлой травой, обвел взглядом присутствующих. В его глазах, обычно теплых и приветливых, сейчас плескалось стальное напряжение.
Напряжение висело в воздухе, густое и осязаемое. Каждый ждал слов графа, каждый надеялся на чудо, на облегчение своей участи. Лишь треск поленьев в камине нарушал тишину, да тяжелое дыхание мужиков, словно загнанных зверей.
— Ты не просто вор, ты – могильщик, — прогремел голос графа, указуя на исхудавшего ребенка, дрожащего от озноба. — Твоя алчность – их смертный приговор. И для чего всё?