— Я боялся, что вы узнаете о сделках с купцами — дуб шел на гробы для богатых горожан, пока мор косил деревню. А зерно я продавал в обмен на серебро, чтобы бежать в город.
Граф сорвал с Ивана цепь.
— Твоё серебро станет гвоздями для мельницы, — сказал он, и народ замер, услышав в его голосе звон стали
Когда Ивана, закованного в кандалы, уводили прочь, из толпы, словно проснувшийся от долгой спячки медведь, выступил кузнец Ермолай, молчавший годами. Его могучая фигура, обтянутая грубой кожей, возвышалась над притихшим людом, словно дуб над пожухлой травой.
— Кто ж теперь за старшего будет?
Граф окинул взглядом Ермолая, ища в его глазах лишь тень сомнения. Но там, словно в зеркале, отражалась стальная решимость и незыблемая воля.
— Ты и будешь, Ермолай. Люди о тебе доброе слово молвят. Служи верой и правдой. Солдат оставлю для охраны. Зерно отправлю тебе по приезду в поместье.
Ермолай молча поклонился, принимая ношу ответственности. Он знал, что времена настали тяжелые. Голод и болезни косили народ, а граф, хоть и справедливый, был далеко, в своем неприступном замке. Придется ему, кузнецу, ковать не только железо, но и судьбу целого села.
В тот же вечер, собрав жителей на площади, Ермолай заговорил, его голос, обычно тихий, звучал теперь громко и уверенно. На руке у него был графский перстень. Он рассказал о том, что ждёт их деревню в будущем. Люди слушали, затаив дыхание, в каждом слове Ермолая чувствуя надежду на спасение. Впервые за долгое время в их сердцах затеплилась искра веры в лучшее будущее.
Попрощавшись с народом, мы двинулись в путь. До графской усадьбы оставался еще целый день утомительной езды. Скоро скитаниям придет конец… Так, наивно, мы тогда полагали.
Глава 23. Третья деревня: Тень Чёрной Лихорадки.
Дорога к поместью выродилась в звериную тропу, зажатую мертвыми березами. Их скрюченные, костлявые ветви, словно пальцы скелетов, царапали свинцовое брюхо неба. Въехав в деревню, мы увидели не жилища, а зияющие склепы: двери накрест заколочены, на мутных стеклах окон запеклась кровь ладоней. Лишь у иссохшего колодца копошилась древняя старуха, извлекая ведром не воду, а густую, зловещую слизь.
— Не смейте ступать дальше! — прохрипела она, замахиваясь клюкой, словно косой. — Здесь бродит Смерть… в алом саване!
Наша вереница замерла, словно вросла корнями в раскаленную землю. Деревня застыла меж лесом и болотом, будто зажатая в тиски меж двух стихий. Дома походили на прокажённых: стены обуглились от плесени, ставни повисли на одной петле, а на дверях алели кровавые кресты — знаки отчаяния. Улицы утопали в грязи, смешанной с пеплом сожженной одежды. Воздух был густым, осязаемым, пропитанным запахом гниющей плоти и едким дымом полыни, которую жгли в тщетной попытке отогнать заразу.
Центр деревни венчал колодец с облупившимся срубом. Вода в нём, некогда кристальная, теперь была маслянисто-чёрной. На поверхности колыхались мертвые лягушки с раздувшимися животами.
На крышах восседали вороны, терзая перья мертвых голубей. Их карканье звучало как зловещая насмешка. Возле каждой избы валялись брошенные игрушки: деревянная лошадка с обломанными ногами, тряпичная кукла с выколотыми глазами. Хозяевам до них больше не было дела.
Единственным оживленным местом оставался покосившийся амбар, где Алексей решил развернуть полевой госпиталь. Крысы, с зияющими язвами на боках, валялись в нем, словно тряпичные куклы, выброшенные за ненадобностью.
— Дайте нам немного времени, — сообщил Алексей графу, тянув меня за рукав вглубь амбара. Графа оставили снаружи. Нужно было действовать быстро, чтобы начать принимать больных.
Алексей щелкнул замками своего чемоданчика – тонкой пластины с голографическим интерфейсом, отмеченной зловещим знаком «2317». Прибор, похожий на алтарь будущего, ожил с тихим жужжанием, сканируя зараженный воздух. На экране проступили леденящие душу строки: «Обнаружено: Yersinia pestis, штамм Ω-666. Рекомендовано: Цефтриаксон + Рифампицин. Дозировка: 1.2 г/сутки, внутримышечно».
— Чума? — я попятился, словно от прикосновения смерти. — Но симптомы… не те.
— Мутировавший штамм, — пробормотал Алексей, торопливо смешивая порошки из капсул, и взгляд его был прикован к пляшущей голограмме. — У них не бубоны, а кровавая роса геморрагической сыпи. Легкие превращаются в прах за сутки.
Чемоданчик тем временем распылял антисептик, от которого воздух наполнился запахом хвои с химической горечью.
— Нам нужны кровати, сколько успеешь сделать, все неси, — скомандовал он.