К последней точке мы подошли, когда солнце уже полностью скрылось за горизонтом. Нас встретила кромешная тьма, лишь слабый свет кинжала освещал небольшой участок земли. В центре была воткнута труба, но большего диаметра, обмотанная колючей проволокой. На самом верху, словно корона, красовался череп животного, из глазниц которого сочился зеленоватый свет. Мы дотянули проволоку, тем самым соединив все двадцать труб.
Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Страх, сковывающий разум и парализующий волю, пронзил меня насквозь. Алексей замер, словно статуя, его глаза были широко раскрыты от ужаса. Мы стояли перед тем, что искали, но цена этой находки могла оказаться слишком высокой. Болото ждало, чтобы поглотить нас, и мы были готовы сдаться. Но что-то внутри меня еще боролось, шепча о долге и надежде.
Наш страх достиг точки невозврата. Мы бежали, что есть мочи. В голове билась лишь одна мысль: бежать, бежать, бежать. Каждый хлюпающий шаг по вязкой жиже отдавался гулким эхом в оглушающей тишине ночи. Дыхание обжигало легкие, сердце колотилось, словно пойманная в клетку птица, но мы не останавливались. Страх гнал нас вперед, не давая опомниться, не позволяя обернуться.
Я краем глаза видел, как Алексей спотыкается, падает, но тут же поднимается и бежит дальше, не издавая ни звука. Он превратился в тень, в бестелесную сущность, движимую лишь инстинктом самосохранения. Я не знал, куда мы бежим, да и неважно было. Главное – подальше от того места, от этих труб, от этого проклятого болота.
Внезапно перед нами возникла полоса света. Лес, расступаясь, давал нам шанс на спасение. Мы выскочили из болота, словно пробка из бутылки, и рухнули на твердую землю, обессиленные и измученные. Лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться, и смотрели на темный силуэт леса, словно на райские врата.
Постепенно дыхание выровнялось, и я смог сесть. Алексей все еще лежал, не двигаясь. Я дотронулся до его плеча. Он вздрогнул и медленно повернул ко мне лицо. В его глазах плескался первобытный ужас.
— Нам повезло, – прохрипел я, но слова мои звучали фальшиво даже для собственных ушей. Что-то безвозвратно изменилось. Болото впилось в нас, словно ядовитый шип, оставив свою грязную, липкую метку. И я боялся, что этот знак не смоет ни время, ни вода.
Теперь жители были в безопасности, ограждены от болотной скверны. Но сон бежал от нас, словно испуганный зверь. Страх пропитал каждую пору, въелся в самую душу. Казалось, утро никогда не наступит, а кошмар болотной ночи будет длиться вечно. Но солнце всё же встало, мы были полностью разбиты.
Когда телега тронулась, девочка, с румянцем, пылающим на щеках, словно заря, бросила Алексею букет подснежников. Букет упал на его ноги, белые головки цветов рассыпались. Алексей машинально поднял один подснежник, зажав его в руке. Телега дернулась и покатилась по ухабистой дороге, увозя нас прочь, в неизвестность. Мы смотрели ей вслед, пока фигурка не исчезла за горизонтом.
Глава 24. Врата Надежды.
К поместью Волконских мы подкатили на восьмые сутки. Будь на то моя воля, домчались бы и раньше, но граф упрямо останавливался в каждой богом забытой деревушке, словно испытывал наше терпение, заодно инспектируя собственные владения. Двух зайцев одним выстрелом, как говорится. Впрочем, ликовать ему не приходилось. Всего три поселения, не считая моей первой обители, а проблем – как на минном поле. И ведь решали, черти бы их драли!
Телега, изнывая от скрипа колес, замерла на гребне холма. Перед нами, словно призрак из сказки, возник дубовый терем графа, вцепившийся корнями в пригорок, где последние сугробы робко прятались в жухлой траве. Граф Волконский, словно сокол, первым выпорхнул из телеги, одернув камзол, расшитый серебряной вязью. Его взгляд, печальный и отстраненный, скользнул по терему. Резные наличники, прочерченные временем, казались кружевом, сотканным из теней. Высокие слюдяные окна тускло отражали мартовское небо – блеклое, словно акварель, выцветшая под солнцем. Двускатная крыша, покрытая дранкой, тихо плакала талой водой, оплакивая ушедшую зиму. У парадного крыльца, утопая в весенней распутице, одиноко стояла колода для объездки коней – её бока изранены, словно сама земля пыталась затянуть её в свои объятия. Из трубы вился дымок, не густой, как в крестьянских избах, а тонкий, словно граф экономил дрова, копя тепло для будущих балов, которых, похоже, не будет.
Внизу, у подножия холма, жались друг к другу избы, словно испуганные зверьки. Соломенные крыши, посеревшие от сырости, проседали под гнетом прошлогоднего мха. Из подклетей струился едкий дым – топили «по-черному», словно время здесь остановилось век назад. Меж изб вилась тропа, превратившаяся в непролазное месиво из снега, навоза и грязной воды. У колодца, обложенного камнями, тронутыми сединой инея, толклась баба с коромыслом – ведра, словно маятники, отсчитывали ритм её проклятий. За покосившимся хлевом, где хрипела корова, двое мужиков колдовали над сохой, обрубая топором промерзшую древесину. «К весне готовься, а то графский приказчик кости пересчитает», – ворчал старший, сплевывая на рукав заскорузлой рубахи. Возле крайней избы детишки, закутанные в латанные тулупы, тыкали палками в проталину – выковыривали первые побеги мать-и-мачехи, чтобы выменять на горсть муки у графской кухарки.