Когда мешок был полон, я оглянулся назад. Лужица, из которой мы добывали ауроралис, словно устав, выпустила лишь маленький, робкий пузырик. Свет, который она излучала, стал тише, словно угасающий огонь.
Мы решили вернуться домой, чтобы изучить ауроралис более детально, понять всю его мощь и возможности. Путь обратно показался длиннее, чем обычно, словно болото не хотело нас отпускать, храня свою тайну. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные, пастельные тона. У избы нас уже ждал Васька, словно верный пёс. Он сидел на покосившемся заборе, задумчиво разглядывая палочку от леденца, которую мы дали ему вчера, словно это была величайшая драгоценность.
– А ещё есть? – спросил мальчик, не отрывая от нас взгляда, полного детской надежды.
Алексей обменялся со мной красноречивым взглядом.
– Есть, но отдам, когда поешь мамкиной каши. Договорились?
– Не обманешь? – с сомнением спросил Васька, нахмурив лоб.
– Нет. Как поешь, приходи, и получишь свой леденец. Честное слово.
С этими словами Васька, словно ветер, спрыгнул с забора и со всех ног помчался к своей избе, будить мамку и требовать обещанную кашу.
– Надо изучить эти спирали, – сказал Алексей, заходя в дом и отбрасывая мешок в сторону. – Особенно пункт о медицине. Возможно, в нём кроется надежда.
– Да, возможно, этот ауроралис поможет в лечении Анны, – закончил я, устремив взгляд в никуда, словно пытаясь увидеть будущее. Сегодня пойдёшь смотреть Анну?
– Не знаю, как граф позовёт… – ответил Алексей.
Солнце, словно щедрый художник, расплескало по поместью золотые краски рассвета, возвещая о рождении нового дня. Я колдовал над кашей, в то время как Алексей, подобно старательному кладовщику, укладывал в старый сундук артефакты, извлеченные из объятий болотной трясины.
Глава 26. Хлеб, вода и тишина
Алексей.
Утро разбудило запахом свежеструганных досок и горьковатой дымкой из печи. Максим уже колдовал у очага, раздувая огонь старинными медными мехами, найденными в сарае. На столе, в окружении колб с наногелем, аппетитно дымилась миска каши. Я присел на лавку, разминая затёкшие от ночной вылазки плечи, когда в дверь постучали.
— Входите! — крикнул Максим, не отрываясь от пляшущего пламени.
Дверь скрипнула, впуская щедрый поток солнечного света и… её. Женщина лет тридцати, одетая в простой тулуп, накинутый поверх синего сарафана, держала в руках корзину, прикрытую домотканым холстом. Тёмные волосы, собранные под платком, выбивались непокорными прядями, словно золотистые корни пробивались сквозь чернозём. Но больше всего меня поразили её глаза — серые, как мартовский рассвет над окопами, с той же тихой, выстраданной усталостью, что я видел у медсестёр в госпиталях.
— Добра здравия, — её голос звучал, как тёплый дождь, напоивший иссохшую землю. — Принесла вам хлеба да яиц. Баба Егоровна сказывала, чужеземцы дом латают, а сами, видать, не больно-то стряпают.
Максим, обычно словоохотливый, замер, словно дрон, у которого села батарея. Я встал, машинально поправляя гимнастёрку.
— Благодарим… — я запнулся, внезапно осознав, что даже не спросил её имени.
— Марья, — улыбнулась она, ставя корзину на стол. Пальцы её, загрубевшие от работы, на мгновение коснулись моей руки. — Вдова я. Муж в шведском походе костьми лёг. Теперь сама с сыном. Васькой.
— Васька? — переспросил я, вспомнив мальчишку с леденцом. — Он у вас… шило в одном месте.
Марья опустила взгляд, и я невольно заметил, как похожи морщинки вокруг её глаз на те, что оставили слёзы жены в последнем письме: «Жду тебя, Лёшенька…».
— Простите, — я резко отвернулся, делая вид, что поправляю пояс. — Мы… мы вам за провиант заплатим.
— Не надо, — она махнула рукой, и в этом простом жесте чувствовалась та же сдержанная грация, что и в движениях жены, танцующей в школьном спектакле. — Вы ребятишек конфетами угощаете. Для них вы… как волшебники.
Максим фыркнул, доставая из корзины яйцо. Я почувствовал, как краска заливает лицо. «Волшебники… Мы, скорее, призраки из будущего, заблудившиеся во времени. Застрявшие между нанотехнологиями и архаичной войной, которую мы, кажется, затеяли против самих себя».
— Как же мы можем отблагодарить вас, Марья? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может, помочь по хозяйству?