Вечером, сидя на крыльце, наблюдал за закатом, как солнце медленно тонет в лесу. День выдался насыщенным, как бочка с мёдом, но продуктивным, как хорошо вспаханное поле. Печь почти готова, сарай залатан, с кузнецом договорился, словно выполнил все пункты из списка. Вспомнилось вдруг, как мы с друзьями в гараже ковырялись, чинили старенький «Москвич», обливаясь потом и маслом. Эх, были времена. Ужинали молча. Я – уставший и довольный, как кот после сметаны, Васька – гордый за свою помощь, словно совершил подвиг. Васька уснул прямо на лавке, уляпанный глиной, как маленький поросёнок.
Алексей пришёл от графа задумчивый, словно туча на горизонте. Увидев Ваську, молча взял его на руки и понёс Марье, не говоря ни слова.
Я кивнул ему в знак благодарности, оставаясь на крыльце, наслаждаясь тишиной и прохладой вечера. Алексей вернулся через час, сел рядом, закурил скрутку с крапивой, словно пытаясь успокоить нервы. Молчали долго, каждый думал о своём.
— Ну, как там Анна? — спросил я, нарушив тишину, словно разбив хрустальную вазу.
— Плохо, Максим. Очень плохо, – вздохнул Алексей. – Граф в отчаянии, словно потерял последнюю надежду. Лекари разводят руками, словно признают своё поражение. Я тоже бессилен.
— А что за болезнь? — поинтересовался я.
— Лихорадка какая-то странная. Кожа бледная, как у мертвеца, словно на ней нет ни капли крови. Слабость страшная, словно из неё выпили все жизненные силы. Ничего не помогает, чтобы мы ни делали. И сканеры молчат, словно ничего не видят. Взял на анализ кровь, пробирка выдала, что она здорова, как бык, как будто ничего и нет.
Затянувшись, Алексей выпустил клуб дыма, который медленно растворился в воздухе. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском сверчков, словно они переговаривались между собой.
— Граф предлагал мне любые деньги, лишь бы я вылечил Анну, словно я волшебник. Но я бессилен, как слепой котёнок. Даже не понимаю, что с ней, в чём причина её недуга.
Я задумался. Лихорадка, бледность, слабость… и отсутствие признаков болезни, словно призрак болезни. Что-то тут нечисто, как будто в тёмном лесу.
— Дал ей укрепляющее из чемоданчика, замаскировав микстурой на травах. Может, оно что-то сделает, хоть немного облегчит её страдания.
— Алексей, а ты не думал, что это может быть не болезнь? Может, проклятье какое? Или ещё что-то подобное? — предположил я, вспомнив об Алёне.
— Если бы ты это мне сказал в моё время, я бы тебя в психологический диспансер отправил, без разговоров, как буйно помешанного. Но теперь, может, ты и прав… Может, в этом мире действуют другие законы, нам неведомые.
— Вот тебе и зацепка, — оживился я.
На том и порешили. Ночь выдалась тревожной, словно полотно, сотканное из теней и предчувствий. Во сне вились старинные фолианты, шептали проклятия, и бледная Анна, сотрясаемая безмолвным криком, молила о спасении. Анна растворилась в дымке, уступая место Алёне, а та, в свою очередь, преобразилась в Лилию. Три лика – Анна, Алена, Лилия, но все с лицом Лилии – хороводом кружились вокруг меня. Одна хохотала, заливаясь безумным смехом, другая беззвучно взывала о помощи, и лишь третья тянула ко мне руки, словно моля о единственном: быть рядом, разделить ее участь.
Глава 28: «Колокола, репа и девичьи сердца»
Проснулся я от того, что собственная шея скрипела, словно несмазанная дверь в заброшенном сарае. Голова гудела, будто в ней застрял пчелиный рой.
Сполз с лавки, наступив на сапог, который, кажется, за ночь обрёл собственный интеллект и решил сбежать. Печь моя, гордость инженерной мысли, тихонько потрескивала, словно хихикала над моим состоянием. Огонёк внутри был размером с кошачий зрачок, но ауроралис в кладке мерцал голубоватым — живой, невредимый. "Хоть что-то работает", — подумал я, швырнув в жерло репу. Через минуту выковырял её обратно — чёрную, как обсидиан. Уголь. Идеально круглый, блестящий, хоть в музее современного искусства выставляй. "Ну, хоть жарит быстро", — вздохнул я, подбрасывая её в ведро. Гениально: печь, способная плавить металл, но превращающая овощи в артефакты для рисования.
На столе, под глиняной крынкой, белел хлеб. Алексей, видимо, оставил — знал, что я без завтрака как дрон без батареи. Отломил кусок. Хлеб был грубым, с привкусом дыма и… изюма? "Лёш, ты где тут изюм-то нашёл?" — удивился я, но жевать не перестал. Вкус напомнил мне школьные столовские сухари — такие же древние, но ностальгически уютные. Запил водой из ковша, мысленно благодаря Алексея: хоть и врач, а о желудке друга не забыл.
Выглянул в окно. Деревня просыпалась: куры деловито копошились в пыли, баба Егоровна гнала козу палкой, а Васька, сидя на заборе, пытался поймать солнечного зайчика пустым горшком. "Нормальный денёк", — решил я, отряхивая крошки с рубахи. Сегодня предстояло:
- Научить печь жарить что-то, кроме угля.
- Не опозориться перед кузнецом Григорием.
- Не умереть от голода, если пункт 1 провалится.