— Не берёт, — проворчал он, вынимая пластину клещами. — Упрямая штука. Что за зверь?
— Это титан, — объяснил я, подбрасывая в горн щепотку ауроралиса. Спираль зашипела, выпуская дымок с фиолетовыми искрами. — Представь, будто смешали сталь с перьями птицы. Прочная, но лёгкая. Только плавится не как железо — ей жара побольше да терпения.
Григорий скосил глаз на блестящую крошку, которую я подсыпал в угли:
— А это чё, угольная пыль?
— Морская соль для металла, — соврал я, вращая рукоять мехов. — В дальних странах её в песках находят. Помогает сплавы… э-э… смягчать.
Пламя вдруг вспыхнуло бирюзовым, обняв титан дрожащим заревом. Григорий отпрянул, чуть не уронив клещи:
— Твою ж мать! Огонь-то синий!
— Не бойся, — ухмыльнулся я, — это хороший знак. Значит, металл готов слушаться.
Мы вытащили раскалённый слиток, и Григорий, кряхтя, ударил по нему молотом. Вместо глухого стука раздался звон, словно кто-то ударил по хрустальному кубку.
— Матерь Божья… — прошептал кузнец, заворожённо глядя на вибрирующий металл. — Как колокольчик.
— А теперь добавим меди, — я высыпал на наковальню горсть красных пластин. — Медь даст гибкость, титан — звон, ауроралис… Ну, он просто украсит.
Кузнец, уже забыв про ворчание, ловко сплел два металла в жгут, как косу. Я подбрасывал ауроралисные крошки, и сплав под молотом начинал переливаться, будто в него вплели северное сияние. Титан и медь, сплетённые с ауроралисом, создавали структуру, похожую на кольчугу — гибкую, но непробиваемую.
— Теперь формуй, как обычный колокол, — сказал я, — только не бей слишком сильно. Он… капризный.
Григорий работал, будто одержимый. Его молот танцевал по металлу, вытягивая из раскалённой массы чашу с изящным изгибом. Когда последний удар отзвучал, мы замерли, глядя на творение. Колокол сверкал, как закат в льдине, а по краю бежали узоры — то ли ветви, то ли молнии.
— Ну, давай испытаем, — я подал кузнецу железный прут.
Григорий ударил — и воздух наполнился звуком, от которого задребезжали крынки на полках. Звон был чистым, глубоким, но в нём слышался какой-то… космический призвук. Словно где-то далеко ответила ему другая вселенная.
— Пресвятая Богородица… — кузнец уставился на колокол, крестясь. — Даже в Москве такого нет.
— Теперь твоя кузница будет знаменита на весь уезд, — хлопнул я его по плечу. — Григорий — создатель колоколов для царей.
Он фыркнул, пряча улыбку в бороду:
— Ладно, технарь. Только чтоб завтра не пришлось его переливать.
А я уже представлял, как завтра весь народ сбежится на звон этого чуда.
Прощаясь с Григорием, я пообещал принести ему «ещё парочку заморских сплавов», на что он только буркнул: «Только без этого синего огня, а то кузницу спалишь, заморский технарь». По дороге домой живот урчал громче церковного колокола. Мечтал о пирогах так ярко, что подавился собственной слюной.
У дома Марьи картина открылась душевная: Алексей, закатав рукава гимнастёрки, орудовал топором у покосившегося забора. Рядом валялись свежие жердины, а Васька, сидя на брёвнышке, сосредоточенно забивал гвозди — точнее, загибал их в абстрактные скульптуры.
— О, наш врач-плотник! — окликнул я. — Забор чинишь или памятник деревянному зодчеству возводишь?
Алексей обернулся, вытирая лоб:
— Марья сказала, что козы всё проламывают… А я подумал…
— Подумал, что козам нужен персональный вход с табличкой «Только для рогатых»? — подмигнул я, подбирая топор.
Он фыркнул, поправляя доску:
— Анна без изменений. Дал ей адаптоген из нанокластера — должен стимулировать иммунитет.
— Надеюсь, там хоть вкус клубничный? — присел я на забор. — А то графу скажи: «Ваша дочь теперь светится в темноте, но зато не болеет».
В этот момент из избы вышла Марья с подносом. Запах свежей выпечки ударил в ноздри, как удар кузнечного молота.
— Пироги с капустой, — улыбнулась она, а Алексей вдруг так заёрзал, будто под тулупом у него поселился ёжик.
— Спасибо, мы… э-э… это… — он взял пирог и уронил его прямо на Васькину «скульптуру» из гвоздей.
— Это новая методика — прививка через пироги? — хохотнул я, подбирая угощение.
Марья рассмеялась, а Алексей покраснел.
— Я… я пойду проверю, как Анна, — пробормотал он, отряхивая крошки.
— Беги, беги, романтик, — махнул я ему вслед. Интересно, Лёша сам понял, что подсознательно чинит забор именно у её дома, а не у бабы Егоровны?
Когда стемнело, Алексей, вернувшись, развалился на лавке с видом человека, проигравшего бой с гравитацией.