Васька недавно спросил: «Дядя Максим, а ты Любаву замуж не возьмёшь? Она ж тебе как та блоха в тулупе!». Пришлось объяснить, что «блохи» иногда полезны – тонус поддерживают. Малый не понял, зато запомнил. Теперь орёт на всю деревню: «Любава – дядина блоха!». Кажется, отец Любавы точно ко мне придёт с разговором… серьёзным.
Алексей, наш суровый военврач, за три месяца в поместье превратился в ходячий парадокс. Представьте: человек, который раньше мог зашить рану под обстрелом, теперь краснеет, как первокурсник, когда Марья поправляет ему воротник. Вместо бинтов – букетики сушёных трав (подарены «для исследований»), вместо анатомических атласов – тайком читанные стихи Пушкина (вот оно, советское образование! Я дальше: У Лукоморья дуб зелёный…не помню).
– Макс! – ввалился он ко мне ночью, перепачканный сажей и надеждой. – Я… я решил. Завтра предложу ей руку.
– Руку? – я чуть не порвал чертёж колодца с подогревом, который к утру должен был превратиться в деревенский спа-салон. – А остальные части тела? Ноги? Сердце? Печень, наконец?
– Не шути, – он нервно крутил медальон с фото дочери. Лицо Елены улыбалось с потёртого металла, будто подбадривала: Пап, да ты чего? – Марья… она как луч света в этом сумраке.
– Свет? – я фыркнул, дорисовывая ауроралисный нагреватель. – Да у неё взгляд, как у рыси. Смотри, к утру от тебя останутся только пробирки и стыд.
Но дружба есть дружба. Пришлось достать из сундука «секретное оружие» – кольцо, сплавленное из ауроралиса и серебра.
– Держи, – сунул я ему в ладонь. – Светится в темноте. Теперь найдёшь её в самом тёмном сумраке.
– Это… красиво, – он повертел кольцо, от которого стены комнаты заиграли голубыми бликами, словно северное сияние в миниатюре.
– Романтика! – врезал я ему подзатыльник. – Говоришь: «Твои глаза чище родниковой воды». И всё. Никаких «митохондрий» или «лимфоцитов»!
Наутро Алексей отправился на «операцию». Я притаился за кустом смородины с бутылёчком крапивной настойки – для храбрости (себе).
Марья сидела на лавке, чистила репу, ловко снимая грубую кожуру ножом с причудливой резной ручкой – подарок Алексея ещё на прошлой неделе.
– Марья… – начал он, она от неожиданности уронила нож для репы. – Ты ведь знаешь, я не здешний…
– Знала, – улыбнулась она, поднимая нож. – У тебя глаза, как у путника, который ищет дорогу домой.
– Но я хочу… – он полез в карман за кольцом, но вытащил скальпель (!!). – Чёрт!
– Ой, – Марья рассмеялась. – Это чтобы сердце мне вскрыть?
– Нет! То есть… – он швырнул скальпель в кусты, прямо возле меня! Я был на волоске от смерти, Карл!
Наконец достал кольцо, нервно отдышавшись.
– Марья… твои глаза чище родниковой воды.
Тишина. Даже куры замолчали.
– Родниковой… – она подняла бровь. – Которая без микробов?
– Да! Нет! То есть… – Алексей задохнулся.
Тут я не выдержал и крикнул из-за куста:
– Он хочет жениться!
Марья взглянула на кольцо, потом на Алексея, потом на меня (куст зашевелился под её взглядом, как предатель).
– Ладно, – вздохнула она. – Только скажи: это кольцо светится из-за твоей «науки» или всё же волшебства?
– Науки, – честно признался Алексей.
– Тогда ладно, – надела кольцо. – А то баба Егоровна болтает, будто вы колдуны.
Пока Алексей боролся с романтикой, Анна, дочь графа, постепенно превращалась из «бледной тени» в «бледную тень с румянцем». Алексей колдовал над её лечением:
– Давал адаптогены, иммуномодуляторы, даже нанороботов в компоте… – жаловался он мне. – А сканеры всё молчат. Будто она… пустая.
Граф, окрылённый улучшениями, устроил смотрины. Женихи скакали в усадьбу, как на парад к 9 мая:
– Один так нюхал воздух, будто Анна – букет, – рассказывал Алексей. – Другой всё спрашивал, нет ли у неё чахотки. Я сказал, что здорова. Хотя… – он потупился.
– Хотя сам не веришь? – спросил я.
– Она улыбается, гуляет… но глаза — как у куклы.
Вечером мы сидели на крыльце, слушая, как новый колокол гудит над деревней, разнося благовест над полями.
– Спасибо за кольцо, – сказал Алексей.
– Не за что, – я хмыкнул. – Завтра научи её говорить «спасибо», когда ты вручишь ей букет крапивы вместо роз.
– Крапива полезная, – защитился он.
– Для ожогов – да.
– А Любава? – спросил он вдруг.
– Любава? – я застонал. – Она теперь требует, чтобы я провёл воду прямо в её горницу. Говорит, «для ванны».