— Что, Макс, Любава совсем проходу не даёт? Может, дашь девке шанс?
— Нет, — огрызнулся я. — Она красивая. И умная. Но не для меня.
Алексей хмыкнул, но спорить не стал. Он знал мой нрав и понимал, что в сердечных делах я упрям, как тот самый корень, что мы выкорчевывали. Вечером, уставшие, но довольные, мы сидели у костра, пили квас и обсуждали дальнейшие планы строительства. Алексей предлагал заняться стенами, я настаивал на фундаменте. В итоге решили начать с малого – с укрепления стен погреба.
На следующий день работа закипела с новой силой. Мужики ловко орудовали лопатами и кирками, подготавливая место для опалубки. Я, вооружившись уровнем и отвесом, контролировал процесс, следя за тем, чтобы стены были ровными и прочными. Любава снова появилась, на этот раз с пирогом.
— Угощайтесь, строители! – звонко сказала она, ставя пирог на импровизированный стол из досок. – Наверное, проголодались?
Пирог был ароматным и румяным, и мужики, не стесняясь, набросились на него. Я же, стараясь не смотреть на Любаву, отломил небольшой кусочек и принялся его жевать. Она, заметив мою сдержанность, подошла ближе и тихо спросила:
— Что, Макс, я тебя чем-то обидела?
— Нет, что ты, – ответил я, покраснев. – Просто я занят.
Любава вздохнула, словно выпустила из груди пойманную птицу, и, развернувшись, ушла. Вслед ей ударил колючий укол совести. Не слишком ли я суров с ней? Ведь не её вина, что моё сердце спит летаргическим сном, не откликаясь на её приближение. Дом для друзей – вот маяк, к которому я стремлюсь, а не любовные миражи.
Глину месили всем миром, дружно и весело. Баба Егоровна, подмигнув одним глазом, проворно сунула мне в руки румяный пирог:
— На, соколик, подкрепись. Ты ж как пчелка майская – все вокруг летаешь, а медок-то не пробуешь!
— Спасибо, — отозвался я, откусывая щедрый ломоть. И тут же замер. Во рту уперлось что-то твердое и совсем несъедобное. — Это что, новый рецепт? С сюрпризом?
Любава, услышав наши перебранки, тут же встрепенулась:
— А мой пирог с вишней… Без всяких гвоздей. Придёшь попробовать? Только для тебя пекла…
— Может, попозже, — уклончиво пробормотал я, делая вид, что внимательно изучаю кладку кирпичей. — Тут печь раскочегарить надо, да и раствор проверить…
— Печь… — эхом отозвалась она, и в голосе послышалась грусть. — У тебя всегда дела важнее. Всегда найдется что-то…
Самым зубодробительным этапом оказалась лестница на второй этаж. Васька, как всегда, фонтанировал идеями:
— Давай веревку привяжем! И дело с концом!
— Не-ет, — я увлёк его в сторону. — Марья в платье не станет канаты штурмовать.
В итоге смастерили добротные ступени из мореного дуба. Любава, проходя мимо, несмело провела рукой по гладким перилам:
— Красиво… А у меня в избе порог скрипит, как старая телега. Может, заглянешь как-нибудь? Починишь…
— Обязательно, — пообещал я, прекрасно понимая, что это хитроумно расставленная ловушка. — Как дом дострою, так сразу и займусь.
— Значит, скоро? — она лукаво улыбнулась, словно сытая кошка, заглядывающая в кувшин с парным молоком.
Работа кипела и днём, и ночью. Все мужики понимали, новый дом для молодожёнов надо успеть построить до дня свадьбы. Дом сиял, словно начищенный пятак. Двухэтажный, с балконом, увитым гирляндами крапивы, заботливо развешанными Васькой – «Чтоб нечисть и близко не подлетала!» Алексей, увидев свадебный подарок, застыл, словно громом пораженный:
— Макс… да это же…
— Не благодари, — усмехнулся я, обрывая поток благодарностей. — Лучше скажи, где кольцо?
— В кармане! — он хлопнул себя по бедру и выудил… луковицу. — Чёрт! С завтраком перепутал, горе-жених!
Пока Алексей нырял в погреб, словно за кладом, Любава подошла ко мне, с восхищением оглядывая творение рук моих:
— Красиво… Здесь и для семьи места хватит. Большой стол, тёплый очаг… — она лукаво взглянула на меня из-под ресниц. — Ты ведь и для себя такой построишь?
— Может быть, — я почувствовал, как щеки заливаются румянцем. — Если найду… достойную помощницу.
— Помощницу... Али супругу? — она взяла мою руку, демонстративно оттирая сажу с пальцев кружевным платком. — Смотри, Максим, а то все хорошие невесты разлетятся, как голуби от зерна.
К утру свадьбы над деревней повис запах горячих калачей. Перед венчанием Васька, в новой рубахе, вынес родительский каравай (символ от ушедшего отца) и положил руки на головы Алексея и Марьи: