— Моё клеймо, – заявила она. – Чтоб знал: где злато искрится, там и я засяду.
— Это графская собственность!
— А ты думал, даром за тобой ухаживаю?
Месяц 12. Август – «Сдача проекта»
На освящении замка Любава вручила мне веник, украшенный лентами.
— Теперь мой порог мети, – сказала она. – А не то сама приду… с блинами.
— Ты ж говорила: «После трудов»!
— Труды кончились, вот я и пришла.
Письма от Анны приходили раз в месяц. Граф читал их вслух у камина:
— «Воздух пахнет солью и свободой. Тётушка учит меня музыке…» – он вздыхал. – А ещё год назад она едва дышала.
— Значит, моё лечение пошло на пользу, – Алексей бережно перебирал сухие травы для ответного послания.
Я молчал. Иногда мне казалось, что в туманном рассвете мелькает силуэт в белом платье… но это была лишь Любава, приносившая завтрак.
Анна, как обещал граф, должна была вернуться к осени. Но пока её письма пахли морем, а не болотной магией.
Завершив такую грандиозную стройку, я позволил себе растянуться на траве и просто смотреть на плывущие облака.
— На, – протянула Любава мед в глиняной кружке. – От хворобы да тоски.
— Зачем?
— Чтоб завтра ко мне пришёл.
— А коли не приду?
— Найду, – ухмыльнулась она. – С блинами да с веником.
Анна все не возвращалась, но в ее письмах появились нотки грусти. Любава же каждое утро "случайно" оказывалась у моего дома – то травы собирать, то советы давать. И я, хоть и ворчал, начал замечать, что ее смех звонче болотных лягушек…
Глава 32. Сентябрьские хлопоты и тревоги.
Сентябрь, словно озорной живописец, выплеснул на деревню золото и багрянец, расплескав краски щедрой рукой из бездонного походного горшка. Воздух, настоянный на терпком аромате спелых яблок и дымном дыхании костров, звенел невидимым роем разбуженных пчёл. Даже воробьи, обычно драчливые и шумные, затихали на плетнях, набив зобы янтарным зерном, и взирали на крестьянскую суету свысока, словно мелкие чиновники на ярмарочный балаган.
Крестьяне, согбенные тяжким трудом, вырывали у земли последние, словно слёзы, дары уходящего лета. Рожь валилась под взмахами серпов, словно соломенные великаны, павшие от невидимой щекотки. Репу извлекали из земли деревянными лопатами, а кочаны капусты рубили с яростью, словно это были головы заклятых врагов, успевших нагрубить на прошлой попойке. Бабы, перекликаясь через плетни, развешивали грибы на просушку, словно украшали избы диковинными бусами из сушёных сморчков. А варенье в медных тазах клокотало и булькало так громко, что соседский козёл Гаврюша, приняв звук за угрозу, бодал котёл до тех пор, пока не сломал рог о замшелый пень.
Я, не переставая дивиться неиссякаемой энергии этих людей, метался по полям с блокнотом в руках, похожий на встревоженную курицу с записной книжкой. Мои нововведения приживались в быту со скрипом, будто непрошеные гости:
— Веерные грабли из листового железа — чтобы сено сохло быстрее. Мужики поначалу лишь кривились: «Чё, как баба метлой махать? Ты, Максим, видать, сроду косу в руках не держал!» Но уже через неделю грызлись за них в очереди, как псы за обглоданную кость. Особенно усердствовал Федот, у которого от старости спина напоминала вопросительный знак. «Да я с этими граблями хоть до ночи проработаю!» — хвастался он, загребая сено с грацией танцующего медведя.
— Погреб-холодильник с вентиляционными трубами из тростника. Баба Егоровна, обнаружив, что молоко не скисает, истово перекрестилась: «Истинно чудо! Теперь хоть чёрта в погреб спущу — и тот простудится!» А потом шепталась с соседками, что я, видать, колдун, но добрый, раз не превращаю людей в лягушек.
— Тёрка для овощей с коловоротом вместо ножа. Дуняха, вращая ручку, хохотала так, что из-под платка выбивались рыжие кудри, искрящиеся на солнце, словно медные опилки: «Теперь хоть морковь не пальцы режь! Хотя… может, зря? Раньше хоть кровью сметану подкрашивала!»
— Дядь Максим! — Васька, вымазанный соломой и извёсткой, волок за собой вёдра с репой, словно крошечный возчик. — Мамка велела передать: «Скажи, мол, пусть наш технарь дух переведёт. А то, как Любава за ним бегает, аж сердце щемит!»
Я хмыкнул. Сердце щемит… Скорее, у Любавы ноги отваливаются — ни на шаг не отстаёт. То подкинет пирог, то принесёт шерстяные носки, вязаные так плотно, что в них хоть в атаку иди.
Любава появилась, как всегда, внезапно — будто вырастала из-под земли, как гриб-боровик после щедрого дождя. В руках — корзина пирогов, накрытых расшитым полотенцем, на котором петух гордо топтал орла (вышивала сама, видимо, с натуры).