— На, — протянула она, словно подавая милостыню нищему, а не инженеру с амбициями. — С маком и грушей. Чтоб не чах над своими железяками.
— Спасибо, — я взял пирог, избегая взгляда её глаз, ярче сентябрьского неба, в которых искрились первые звёзды. — Я не чахну, я работаю.
— Работаешь, — она присела на сноп, подперев щёку ладонью, и сноп застонал, будто чувствуя её вес, будто живое существо. — А я вот думаю: как мужик, который дома строит, сам без угла мается? Непорядок.
— У меня времянка есть, — буркнул я, кивнув в сторону избы Прокопа, которая теперь сиротливо жалась возле замка графа, словно бельмо на глазу у важной персоны.
— Времянка… — Любава закатила глаза так, что видны были белёсые прожилки, словно трещинки на старинном фарфоре. — Ты ж как барсук в норе! Придётся тебя выманивать. Завтра блины принесу — с мёдом. И сметаной. И вареньем. Пока не лопнешь.
Она упорхнула, оставив за собой шлейф аромата дымка и упрямства, а ещё — следы сапог на свежевыметенном полу. Я вздохнул. Сопротивляться становилось всё сложнее. Как той берёзе под напором осеннего ветра, гнущейся, но не ломающейся.
Граф, получив конверт с сургучной печатью, созвал всех на площадь. Читал письмо с пафосом трагического актёра, который забыл слова, но не желает признаваться:
— «Любезный отец! Воздух морской укрепил моё пошатнувшееся здоровье. Тётушка настоятельно рекомендует мне вернуться к Покрову…» — он смахнул несуществующую слезу, зато реально уронил носовой платок, белоснежный, словно первое зимнее утро. — Доченька моя едет домой!
Деревня взорвалась радостным гулом, будто в улей ткнуть раскалённой кочергой:
— К Покрову?! Да это ж через месяц! — заголосила баба Егоровна, хватаясь за голову так, что платок сполз на ухо, обнажив седую прядь. — Надо избы белить, дорогу ровнять! А то барышня в карете увязнет — нас же граф на кол посадит!
— И каравай испечь! — подхватила Дуняха, размахивая скалкой, как жезлом полководца, ведущего армию в бой. — С калиной да мёдом — для сладкой жизни! А то вдруг барышня замуж хочет — чтоб женихи тут же толпой стояли!
Я, наблюдая за всеобщей суетой, поймал себя на мысли: «Интересно, какая она?». Портреты предусмотрительно убрали из дома на время стройки — видимо, чтобы рабочие не отвлекались на красоту, а то ещё вместо гвоздей цветы начнут вбивать.
Вдруг за спиной раздался смех, звонкий и чистый, как родниковая вода. Любава, держа в руках веник, щурилась на солнце, будто разглядывала невидимую нить, связующую землю и небо.
— Что, строитель, сердце заныло? Говорила же — барышня в замок возвращается, а ты всё в шалаше прозябаешь. Как гриб под пнём, ждущий косы.
— Прозябаю, зато свободен, — огрызнулся я.
— Свобода… — она фыркнула. — Это как заяц в силки попал, да морковку грызёт?
Алексей, обычно сдержанный и немногословный, теперь ходил, словно на пружинах, заведённых невидимым ключом. Его трость стучала по мостовой так часто, что куры начали нестись в такт, откладывая яйца под весёлую барабанную дробь.
— Макс, ты представляешь? — он схватил меня за плечи, будто собирался вправить вывих, так сильно тряс. — Сын! Или дочь… Хотя нет, лучше сын. Чтобы как я в детстве — по деревьям лазил!
— Ты ж врач, — усмехнулся я, высвобождаясь из его объятий. — Должен знать: пол ребёнка не выбирают.
— Знаю, — Алексей понизил голос до шёпота заговорщика, опасаясь, что его подслушают стены. — Но как рожать-то? Здесь же антисанитария, инструменты нестерильные…
— А для чего тебе твой чудо-чемоданчик? — я ткнул пальцем в его потрёпанный саквояж, видавший виды. — Да и вот, что ещё у меня припасено…
Я достал из кармана флакон крапивной водки. Алексей, поняв намёк, торопливо прикрыл его ладонью, словно защищая от посторонних глаз.
— Тссс! А то Марья снова устроит сцену, будто я алхимик на шабаше.
Марья, услышав это из-за угла, вышла, уперев руки в боки, — поза, от которой дрожали даже волки в окрестных лесах, наслушавшиеся её громогласного голоса:
— Опять за своё? — рявкнула она, сверкая глазами, словно молнии в грозу. — В прошлый раз, когда «крапивная помощь» понадобилась, ты три дня с печи не слезал! И бабки-повитухи лучше знают. Им травки да молитвы подавай.
— Травки — пожалуйста, — Алексей достал пучок сушёной ромашки, словно фокусник платок из рукава, совершая ловкий трюк. — Но мои «молитвы» — это скальпель и нитки. И… э-э-э… твоя вера в меня, Марья!
— Вера моя в тебя, как в дождь посреди засухи, — буркнула она, но уголок губ дрогнул, выдавая нежность. — Убирай эту гадость, чтобы я её больше не видела!