К вечеру деревня превратилась в муравейник, который ткнули палкой, подняв суету и переполох. Я чинил мост через речку — барышня ведь не станет через болото перебираться, как лягушка, рискуя измазать подол платья! Бабы драили полы в графском доме песком, разведённым водой, и от их усердия половицы сверкали, будто льдины на солнце. Даже Васька был при деле — белил заборы извёсткой, превратившись в белого призрака с весёлой песенкой: «Белим, белим, чтоб барин не прибил!».
Любава, проходя мимо с вёдрами воды, бросила через плечо:
— Готовься, строитель. Как барышня приедет — тебе вон тот шалаш и вовсе снесут. Может, ко мне переберёшься? У меня печь тёплая, натоплю.
— Печь твоя — как адский котёл, сам же строил, — засмеялся я, вспоминая, как она требовала сделать огнедышащий зев для хлеба, чтобы румяная корочка хрустела, как осенний лист. — Спалюсь.
— Не бойся, — она подмигнула, будто договорилась с самим чёртом, знающим толк в жаре. — Я тебя вытащу. Меня в детстве ухватом из печи доставали — опыт есть!
На краю деревни, где лес встречался с полем, уже желтели первые берёзы, словно золотые монеты, рассыпанные щедрой рукой по зелёному ковру. Анна возвращалась — а вместе с ней и новые ветры, переменчивые, как осенняя погода. Любава, задумчиво глядя на дорогу, тихо напевала старинную песню: «Не шуми, мати, зелёная дубравушка…».
Я слышал. И сердце моё, вопреки всем железным замкам и чертежам, дрогнуло, как лист на ветру, сорванный с ветки. А где-то вдалеке Гаврюша-козёл снова бодал котёл — может, чуял, что скоро в деревне будет не до варенья, а до тревог и ожиданий.
Глава 33. Персиковый закат и пепел прошлого
Сентябрьское солнце, словно щедрый живописец, залило деревню красками зрелого меда и багряного рубина. Крестьяне, сбившись в гомонливые артели, ревностно чистили дорогу к графской усадьбе – ровняли ухабы, посыпали свежим песком. Даже неугомонные детишки старательно собирали камни, а Васька, точно бравый полководец, командовал:
— Эй, Петька! Тут волчья яма! Засыпь живо! Не то барышня карету сломает – нам всем головы с плеч!
На площади, у чистого колодца, бабы колдовали над тестом для праздничного каравая. Дуняха, раскатывая податливый пласт, любовно лепила из него аиста с горделиво выгнутой шеей:
— Чтоб барышня наша замуж вышла да детишек полну горницу народила! — приговаривала она, посыпая маковую птицу мелким маком.
Любава, стоя чуть в стороне, украдкой вылепила второго аиста – совсем маленького, трогательного.
— А тебе-то он зачем? — поддела Марья, поправляя цветастый фартук на округлившемся животе.
— Для равновесия, — с лукавой улыбкой ответила Любава, пряча фигурку в складки юбки. — Чтоб и у меня дом был. Дом, где печь пахнет яблоками, а половицы скрипят, как колыбельная.
Я, проходя мимо, уловил этот крамольный огонек в её глазах. Сердце предательски екнуло – то ли от робкой надежды, то ли от безотчетного страха. Всю неделю я ловил себя на безумном желании заговорить с ней, найти хоть малейший повод. То «случайно» ронял ржавые гвозди у её ног, то просил совета, как лучше покрасить облупившиеся ставни.
— Красные будут кричать, как петухи на заре, — говорила Любава, задумчиво проводя пальцем по моей ладони, выписывая на ней невидимый узор. — Выбери охру. Тёплый цвет, как закатное солнце…
И вот теперь, глядя на её маленького аиста, я не выдержал, выпалил:
— Твой аист… он, случаем, не ко мне ли прилетел?
Любава заливисто рассмеялась, и её смех колокольным перезвоном рассыпался по площади:
— Гнездо совьёшь – тогда и прилетит, — кокетливо отрезала она.
— Совью, — сказал я твердо, и, осмелев, взял её теплую ладонь в свою. — С окнами на восток, чтобы солнце будило.
Она не отдернула руку. Только щёки вспыхнули румянцем, ярким, как наливные яблоки.
К полудню всё было готово. Деревня выстроилась вдоль дороги, как парадный полк, замерший в ожидании смотра. Граф, в расшитом золотом кафтане, нервно теребил часы-луковицу (мой скромный дар из болотных сокровищ). Алексей стоял рядом с Марьей, бережно обнимая её за плечи – её счастливое ожидание уже не скрыть под просторным сарафаном.
— Едет! — пронзительно закричал Васька, взобравшись на крышу амбара. Карета, запряжённая шестёркой вороных коней, вынырнула из-за поворота. Солнце ослепительно блеснуло на позолоченном гербе, и я на мгновение зажмурился – в памяти вдруг всплыла болезненная картина из прошлого: парк, незнакомый город, Лилия с ребенком и чужим мужем…
— Ты опять витаешь в облаках? — Любава легонько толкнула меня локтем.